Я спросил:

— А как же Домнушка?

Труша сразу опустил голову, глубоко вздохнул.

— А она еще живая? — вместо ответа спросил он и густо покраснел.

С минуту мы шли молча, и вдруг Труша тихо, застенчиво спросил:

— Так она еще тут? Домна-то?

— Тут. Видел ее недавно.

Трофим отвел глаза в сторону, закусил нижнюю губу:

— Жалко все-таки девку…

Он сказал это как-то уж очень просто и душевно. Нет, не выветрилась еще живучая первая любовь!

Мы поравнялись с подворьем Каханова.

Я спросил:

— Куда же ты теперь, Труша?

— К своим. Отца и мать проведаю. Деньжонок им чуток привез, гостинца…

На возмужалом лице Труши отразилось горделивое удовлетворение.

— Ты тоже валяй в город. Там в люди скорее выйдешь, а тут пропадешь. Кому ты тут нужон? Ведь ты грамотный побольше меня, а вот тычешься, как кутенок. В городе, там люди умнее — далеко видют, а тут темнота, неволя… Я уже кое-что узнал в городе…

— А что? Скажи, Труша! Скажи, что ты узнал? — пристал к нему.

Мне так хотелось открыть еще неведомое окошко в другой, широкий мир!

— Ну что тебе сказать? Малой ты еще, — туманно отнекивался Труша.

— Почему малой? Мне уже четырнадцать лет.

Меня взяла досада: Труша, которого я когда-то учил читать и писать, оказывается, опередил меня в чем-то важном и жизненном, чего я еще не знал.

— Одно скажу, Ёрка, так жить, как жил я и живут зараз в хуторе, дале нельзя, — став очень серьезным, заговорил Трофим. — Может, кому эта жизнь и в охотку. Атаманам, купцам, прасолам. Но таких, как они, — раз-два и обчелся, а таких, как мы — мильёны. И все нищенствуют, бьются, как рыба об лед… до седьмого пота за кусок хлеба, за копейки… Вот я получаю рубль двадцать. Я — слесарь. Ты думаешь, это много? А ты спроси: сколько я работаю часов в день? Двенадцать часов. Вот и получается — гривенник в час. А хозяева наши от каждого нашего гривенника наживают рубль…

— Кто тебе про это сказал? — наивно спросил я.

Труша снисходительно усмехнулся.

— Люди… Знакомые… Ну ладно… Мне, кажись, сюда, в этот проулок… Заговорился я о тобой.

Труша помахал рукой, крикнул уже издали:

— В город подавайся! В город! Там все узнаешь!

Я смотрел вслед ему, пока он не скрылся в переулке. Идти домой и рассказывать матери о своей неудаче у мастера по-прежнему не хотелось. Машинально, сам не зная куда и зачем, я зашагал по затянутой снежной мглой улице. И вдруг меня осенило: не пойти ли к своей прежней наставнице, Софье Степановне? Не рассказать ли ей о своих думках, не попросить ли какого-нибудь совета?

Я стоял у знакомой двери осевшего от старости дома и ждал, когда откроется на мой робкий стук дряхлая дверь с колокольчиком.

С того времени, когда библиотеку перевезли в другое помещение, дверь эта открывалась редко.

Я пробродил по хутору, в ожидании, когда Софья Степановна придет из школы, часа два, продрог, устал и теперь не попадал от холода и нервного возбуждения зуб на зуб. Я робко постучал. За дверью послышались мягкие шаги. Медный колокольчик не зазвенел, как прежде, его, наверное, сняли. В сумрачном прямоугольнике, как в темной раме, вырисовалась величавая фигура Дасечки, «царевны-лебеди». Я едва оторвал от пересохшего неба тяжелый язык и, будучи еще не искушенным в правилах вежливости, угрюмо пробубнил:

— Я к Софье Степановне…

— А ты кто? — не узнав меня и загораживая вход, осведомилась Дасечка.

Я назвал себя.

— А-а… — равнодушно протянула Дарья Артамоновна и крикнула куда-то в полумрак: — Мама, к тебе ученик!..

Вот оно! Оказывается, в памяти Дасечки я все еще оставался учеником. Да и откуда ей знать, что я уже окончил школу.

И вот я — в небольшой и уютной комнате. Старинный шкаф и этажерка с книгами, круглый лакированный столик на выгнутых ножках, старое кресло, в углу — еще более древний клавесин с пожелтевшими клавишами. На столике — стопка ученических тетрадей, учебники… Здесь, на этом столике, правились, должно быть, и мои тетради с первыми упражнениями. Но после выпускных экзаменов прошло уже полгода, и первый класс казался мне давно минувшим, как будто не я, а кто-то другой учился в нем.

Я стою посредине комнаты и растерянно озираюсь. На меня добрыми, чуть прищуренными глазами, поверх пенсне, смотрит Софья Степановна и спрашивает удивленно:

— Это ты, Георгий? Ну, здравствуй.

В окно пробивается синевато-серый свет раннего зимнего вечера, на столе горит лампа под зеленым абажуром. В комнате тепло и уютно. Пахнет книгами, чуть-чуть духами, сдобным тестом из кухни.

Как всегда, я голоден и глотаю набегающую слюну. Руки мои опущены — и я не знаю, куда их девать. Да и вообще я вдруг обнаруживаю, что не знаю, зачем пришел и о чем буду говорить.

— Ну садись, садись, — ласково говорит Софья Степановна. — Как же это ты вздумал зайти?

Я сажусь на краешек стула и молчу. Исподлобья гляжу на учительницу; она тоже внимательно, изучающе разглядывает меня, ни о чем не спрашивает — понимает, что мне трудно, что со мной творится что-то неладное.

— Дасечка, дай нам, пожалуйста, чаю, — обеспокоенная моим молчанием, говорит учительница. — Да что с тобой, Георгий? Случилось что с отцом, с матерью?

Я отрицательно качаю головой.