— Так что же? Что ты сейчас делаешь?

Софья Степановна подходит ко мне, кладет легкую, добрую руку на голову, как, бывало, в классе.

— Вот мы сейчас и расскажем обо всем, не правда ли? Все, все, — певуче и очень осторожно воркует Софья Степановна. — Какие заботы, какие печали переживаем мы после окончания школы? Учиться никуда не поступаешь?

— Нет, — отрывисто, как булыжник, угрюмо бросаю я.

— Да, да, да… У отца нет средств.

Я слышу над головой глубокий вздох.

— И придумать ничего нельзя. Разве только подготовиться экстерном для поступления в гимназию… Да, да… Ты бы подготовился, конечно. Ах, если бы у твоего отца были средства… А тут еще эта война!

Рука Софьи Степановны вяло соскальзывает с моей головы. Поднимаю глаза и вижу ее широкое, бабье лицо. Ушком пенсне она потирает висок, потом начинает задумчиво ходить-по комнате, неслышно ступая.

Жду, что она скажет, чувствую всем существом: она поняла меня, и мы вместе решаем один и тот же неразрешимый «проклятый» вопрос.

— Боже мой! — восклицает учительница. — Когда же придет время, когда все смогут поступать в гимназии и университеты! Когда кончится это деление на овец и козлищ. Ну а что говорит отец? Куда он намеревается тебя определить?

И тут развязывается мой язык. Я рассказываю ей все, что пережил за последние месяцы, рассказываю бестолково, выхватывая то одно, то другое, о том, как провел лето в степи, на пасеке, как научился под руководством Андроника Ивановича переплетать книги, о Пастухове, о его жадности и жестокости, о том, как атаман грозился посадить меня в хуторскую каталажку и какое несчастье произошло с отцом.

Софья Степановна все так же неслышно вышагивает по комнате, иногда останавливается, кивает головой, говоря полушепотом: — Да, да, да… Это ужасно! Особенно то, что произошло с отцом.

Я рассказываю, как ходил поступать на железную дорогу ремонтным рабочим и об отказе дорожного мастера.

— Ну это, может быть, даже к лучшему, — говорит Софья Степановна. — Никогда не знаешь, куда поставить ногу при первом шаге. Надо подумать. Время еще есть. А с кем ты дружишь? Что читаешь?

Я перечислил всех своих приятелей, назвал недавно прочитанные книги.

— Много читаешь — хорошо, — одобрительно покачала головой Софья Степановна. — Но надо больше классиков, русских и иностранных, тех, кто взывает к совести человечества. А все эти Майн-Риды, Луи Жаколио и прочие — для сытых желудков, для праздных голов, для мещан.

Я не совсем понимал, о чем она говорит.

Вошла, тихо ступая, Дасечка, поставила на стол поднос с чайником, стаканами, сахарницей и печеньем.

Софья Степановна сама налила чаю, подвинула мне вазу с домашним печеньем.

Я застеснялся, но, так как со вчерашнего вечера ничего не ел, руки сами потянулись к вазе. Я шумно схлебывал чай с блюдечка, грыз печенье, а Софья Степановна стояла в сторонке, опершись на крышку старого клавесина, и все поглядывала на меня, о чем-то думая.

От усердного чаепития я вспотел, все время вытирал лицо рукавом, красные руки мои, торчавшие из коротких обшлагов рубашки, часто делали неосторожные движения, грозя уронить на пол стакан или блюдечко.

Но вот я сделал последний глоток, встал, поблагодарил так, как учили меня у Рыбиных:

— Спаси Христос за чай, за сахар.

— На здоровье, — грустно ответила Софья Степановна и улыбнулась.

Я повеселел, мне захотелось попросить совета: что же все-таки делать — ехать ли в город или оставаться в хуторе и ждать, когда дорожный мастер, соблаговолит взять меня на работу?

— Ты погоди, — сказала Софья Степановна. — Мы что-нибудь придумаем. Уезжать и оставлять мать одну — нехорошо. Я постараюсь, пока найдется работа на станции, найти более подходящее занятие. — Она на минуту задумалась, некрасивое, широкоскулое лицо ее с длинным, мясистым и пористым носом стало чуть лукавым, как у доброй колдуньи.

Она засуетилась, открыв ящик стола, вынула оттуда толстую тетрадь в клеенчатой обложке, поднесла к близоруким глазам.

— Вот пьеса Тургенева «Месяц в деревне». Мы будем ее разучивать и ставить в нашем любительском кружке. Разыгрывать на сцене. Знаешь, как это делается? — спросила Софья Степановна.

Я покачал головой.

— Читал только в книгах.

— И ты ни разу не был в театре? Ни в каком?

— Никогда. Только на туманных картинах.

Софья Степановна сокрушенно вздохнула.