— Но ты все поймешь. Я тебе все расскажу.

И я услышал удивительный рассказ о том, как можно представлять написанное в книгах перед многими людьми на сцене, словно всамделишную жизнь, что для этого существуют в городах театры. У нас в хуторе представляют книжных героев члены кружка — учителя, приезжающие на каникулы из города сыновья и дочери хуторских батюшек, лавочников и прасолов. Об этом я уже кое-что слыхал от Ивана Каханова — он сам участвовал в представлениях, но я никогда не задумывался над этим всерьез.

— Ты увидишь, как это интересно, — молодо разрумянившись, рассказывала Софья Степановна. — И тебе очень понравится… Я поведу тебя на спектакль. А пока будет тебе поручение. Я знаю: у тебя отличный почерк и грамотное письмо. Ты ведь диктанты и сочинения писал на пятерки. Так вот — ты возьмешь у меня эту тетрадь. Я дам тебе бумагу, хорошую ручку и перо.

— Все это у меня есть, — сказал я.

— Но надо писать особенно четко и разборчиво. Надо расписать роли — каждую роль в отдельности для каждого артиста… Ты понял?

Я только кивал головой.

Софья Степановна раскрыла тетрадь, объяснила, кто такие действующие лица и как нужно расписывать роли.

Голова моя затуманилась от такого почетного и, как мне казалось, невероятно важного поручения. Я благоговейно принял из рук учительницы тетрадь и папку с чистой бумагой.

Софья Степановна испытующе взглянула на меня и, как бы проверяя меня в каких-то еще не открытых во мне способностях, улыбнулась.

— И за это ты получишь целых два рубля.

Я покраснел до корней волос и не нашелся ответить что-либо, кроме заверения:

— Я постараюсь. Я люблю писать… Я уже научился писать письма на фронт.

— Вон как! Ну это совсем хорошо. Только ты сделаешь это как можно скорее, — сказала Софья Степановна. — Через десять дней чтобы все было готово. Это тебе первое задание.

Прижимая к груди тетрадь и папку, как самый дорогой подарок, я пустился бежать домой, чтобы тотчас же приняться за дело.

Какой заманчивой и интересной представлялась мне эта работа! Мне казалось, я давно ждал ее, горел ею, еще не зная, в чем она заключалась. Писать, вдумываться в чьи-то живые слова, сказанные когда-то и кем-то, находить в ответах на них свои, как будто я сам произношу их, — стало для меня потом наслаждением. Это была первая ступень творчества, чем-то похожая на те сочинения, которые я писал в школе.

Я прибежал домой в радостном возбуждении. Мать набросилась на меня, спрашивая, где я пропадал весь день. Я торопливо рассказал об отказе дорожного мастера. Она заплакала, заохала, но жалость не тронула моего сердца: я слишком был увлечен новой необычной работой.

Разложив тетрадь на нашем единственном столе и прогнав от него сестер, я принялся за переписывание.

Первые страницы я испортил, но потом уловил порядок печатного текста и начал списывать главную роль.

Но тут встала почти непреодолимая помеха: у нас не стало керосина. В том году недостаток горючего уже остро ощущался в хуторе, керосин вздорожал, и часто нам не на что было его купить.

В ту пору вновь начинали входить в сельский обиход каганцы или жирники — кто как хотел, так и называл их. В них жгли масло, какое попадалось — деревянное, подсолнечное, конопляное, сурепяное, гусиный или бараний жир. А у нас даже растительное масло не всегда было. Тогда отец приспособился лепить из старой отработанной вощины самодельные восковые свечи. Но это было очень дорогое освещение — мать выдавала на каждый вечер по одной тоненькой свечке. Этого, конечно, едва хватало на один час.

Мне надо было поторапливаться с перепиской, и я пускался на всякие ухищрения: рылся в старых запасах вощины, переплавлял негодные, заброшенные сухие соты на воск, бегал на хуторскую маслобойню и выклянчивал подонки масла, сливал их в бутыль и так накопил кое-какой запас горючего.

Я писал с утра до вечера, работал несколько ночей подряд. Мать бранила меня за расточительность, за бесхозяйственность, хотя я и сказал ей, что за переписку получу целых два рубля.

Закончив работу в семь дней, я понес Софье Степановне свои старательно исписанные листы. Она встретила меня так же приветливо и, хотя работа не весьма удовлетворила ее (я все-таки очень торопился и кое-где напачкал), тут же выдала мне два рубля. Это был первый полученный мной в собственные руки заработок.

Она небрежно сунула в ящик стола вместе с толстой тетрадкой переписанные роли, и я заподозрил, что они не очень-то к спеху были нужны ей, а ей просто хотелось чем-нибудь занять меня или испытать, способен ли я к усидчивому труду.

На этот раз я недолго засиделся у Софьи Степановны: ей надо было проверить большую стопку тетрадей. Я собрался уходить. Но она и сейчас не отпустила меня с пустыми руками. Она порылась в книжном шкафу и, достав оттуда небольшой томик в красном коленкоровом переплете, протянула мне: