Череда. Что такое череда?Откуда я знаю, что существует какая-то череда, что у неё есть семечки, которые впиваются в штаны мёртвой хваткой? Откуда этот странный сон? спросил себя Марко, тяжело поворачиваясь в тенетах кожаных ремней. Перед глазами последний раз полыхнуло луговое разнотравье, густо прогудел майский жук, зелёные пятна разошлись кругами, веки разомкнулись, и зрачки вмиг нащупали знакомый узор муслиновых занавесей в Павильоне снов.

– С возвращением, молодой господин, – радостно выкрикнул молодой охранник, и его звонкий голос больно резанул уши, всё ещё с наслаждением купавшиеся в звуках неведомого луга.Десять.

А на следующее утро вся огромная территория дворца вскипела сливовым белоцветьем, которое к вечеру догнали встрепенувшиеся от холодной спячки кривоватые яблони, раскрывшие мириады лепестков, и к закату дня сливочная и розовая пена залила уже все высохшие русла дворцовых улиц, пусто щерящихся меж домов-утёсов, цветенье окатило одуряющей сладостью площади и парки, патокой влилось в покои, закружило голову, задушило объятьями тысяч цветочных лепестков-пальчиков.

Красноглазый и хмурый от недосыпания Марко осоловело глядел на лопающиеся на глазах бутоны, налитые, как истомившаяся девка. Сквозь зелёные чешуйки яростно продирались наружу робкие лепестки, словно нежные крылья бабочки выпрастывались из-под заскорузлой шкурки куколки. Повсеместно стоял неуловимый шелест, всюду виделось мелкое движение нарождающейся листвы, веточки-паутинки нервно вздрагивали, тронутые невидимыми духами весны, и во всём этом белокипенном буйстве плясала такая безграничная радость, что невозможно было удержаться от ребячества, встрепенувшегося в каждой клеточке тела, расправлявшего грудь влажным предчувствием чего-то радостного, свежего.

Марку по-прежнему повсюду виделись следы присутствия тех, о ком он боялся даже помыслить, но весенний цветочный шквал придал ему сил, на которые он даже и не надеялся. Лопающиеся почки брызгали микроскопическими капельками сока, повисшими в воздухе подобно тончайшей кисее, смягчавшими режущие краски весны и острые очертания недостроенных зданий. И в этом дурманном мареве, в толще соков, вырвавшихся наконец на поверхность земли после бесконечно долгой зимовки, струилось столько жизни, сколько было, наверное, лишь в момент творения.

Мимо Марка стайкой пробежали нарядные служанки из Цветочного предела, закрывая лица от несущихся навстречу тонких капель. Хохоча и бросая друг в друга цветами, девчонки так увлеклись игрой, что даже не заметили молодого человека, глубоко погружённого в свои переживания. Прохладный смятый бутон сливы шлёпнулся о Маркову щёку, обдав крохотным терпким взрывом, и он снова подивился тому, как легко меняется картинка вокруг. Вот только что его сердце терзал ужас, и всего один маленький цветок, брошенный неловкой рукой, вновь вернул его душе детскую способность петь.

Марко обогнул теряющийся вдали дворцовый сад, там и сям пронизанный башенками пагод, и остановил неспешно двигающийся пустой паланкин. Развалившись на подушках, он отогнул занавесь и, с наслаждением вдыхая смешанный аромат цветов, приказал везти его к ближайшим воротам. Несколько отрядов стражи протрусили в том же направлении, и Марко окриком приказал рабам поспешать.

У распахнутых ворот уже толпились люди, в основном дворня, окружённая плотным стальным кольцом дневной стражи, алые бунчуки колыхались над блистающими грибками-шляпками охраны, словно суетливые райские птички, вырвавшиеся из дворцовых клеток. Марко легко выпрыгнул наружу, не дожидаясь остановки паланкина, и рабы неловко крякнули в такт: внезапно полегчавший паланкин подпрыгнул на подрессоренных поносках, нарушая взятый ими темп.

Вокруг стоял невообразимый гул. Люди вытягивали шеи, высматривая что-то впереди, но проход загораживала плотная толпа. Марко поймал за рукав ближайшего стражника, попытался что-то прокричать ему в ухо, но, отчаявшись перекрыть шум людской толпы, просто вытянул за шнур из-за пазухи драгоценную пайцзу и, ткнув в лицо охраннику, показал рукой вперёд. Рябой детина-мунгал понятливо кивнул, что-то рявкнул остальным, и охрана споро начала раздавать щедрые тумаки толпящейся дворне, расчищая проход. Марко протиснулся в промежуток между телами, быстро снова затягивающийся толкущимися людьми, и через несколько мгновений давки и ругани оказался в первом ряду.

У ворот стоял невообразимо худой старец, по виду колдун-даос. Лысый, как яйцо, с благообразной жидкой бородкой, вьющейся по ветру словно клок тумана, он горделиво возвышался посереди перекрёстка. Довольно высокий для катайца, одетый в ослепительно белую накидку, старик словно сошёл со страниц книги сказок о волшебниках Уцан-пай. Кривоватые ноги корнями впивались в желтоватую площадную пыль. В длинных усах играла полускрытая усмешка. Изогнутый, отполированный прикосновениями старческой ладони посох с привязанной тыквой- горлянкой шелестел амулетами, сухо побрякивающими на ветру.

Судя по всему, толпа ждала от него какого-то представления. Стражники, которым по долгу службы полагалось опросить пришельца, боязливо подпихивали друг друга поближе к колдуну, но подойти к нему так никто и не решался. Даос с хитринкой поглядывал поверх собравшихся из-под длинных белых бровей, чего-то выжидая.

Из первого ряда в центр невидимого круга вдруг ввалился вытолкнутый толпой малый сарацинского вида в расписной кашгарской рубахе. Он сначала замер, ошалело поводя глазами, потом какой-то шутник в толпе подопнул его под объёмистый задок, и малый буквально подлетел к старцу. Тот, не поворачивая головы, чуть присел, вытянул в его сторону ногтистую сморщенную ладонь с ромбовидными тяжёлыми пальцами, и малый отлетел, как водяная капля от шипящей сковороды, увлекая за собой несколько человек. Даос замер, явно наслаждаясь произведённым эффектом. Толпа одобрительно зашумела, раздались хлопки.