Трибун задержался, чтобы приказать писцу: — Пришлешь рабочих с инструментами. Поторопись, но док лад задержи, потому что его придется исправить.

И не медля более, все вышли.

«Женщина Израиля, погребенная здесь со своей дочерью. Помогите нам скорее, или мы умрем».

Таков был ответ, полученный надзирателем Гесием из камеры, которая появилась на исправленной схеме под номером VI. Услышав его, читатель, несомненно, догадается, кто были эти несчастные, и скажет себе: «Наконец нашлись мать Бен-Гура и его сестра Тирза!»

И будет прав.

После ареста они были доставлены в Крепость, где Гратус предполагал убрать их с дороги. Он выбрал Крепость, поскольку та находилась под его присмотром, и камеру номер VI, поскольку, во-первых, это было наиболее укромное место, и во-вторых, она была заражена проказой, а узниц следовало не просто надежно спрятать, но спрятать туда, где ждет неизбежная смерть. Именно в такое место и доставили их ночью рабы, сами впоследствии исчезнувшие бесследно. При всем стремлении избавиться от возможных обвинителей, Гратус учитывал возможность разоблачения и, предпочитая в этом случае обвинение в неправомерном наказании двойному убийству, поместил в камеру номер пять слепоглухого, который должен был передавать женщинам воду и питье, но ни в коем случае не смог бы рассказать, кто они такие, и кто обрек их на ужасную медленную смерть. С такой изобретательностью, не обошедшейся без Мессалы, римлянин, под видом наказания мятежного рода, расчищал себе дорогу к конфискации состояния Гуров, ни крохи из которого никогда не попало в имперские сундуки.

Последним пунктом плана было удаление прежнего надзирателя, который слишком хорошо знал нижний ярус. Ново-назначенный Гесий получил специально для него изготовленные схемы и инструкцию, что, вместе взятое, делало и камеру, и ее обитательниц навсегда потерянными для мира.

Чтобы понять, какой была жизнь матери и дочери на протяжении этих восьми лет, нужно вспомнить об их воспитании и прежних привычках. Условия становятся приятными или ужасными в зависимости от нашей восприимчивости.

Повторяем, чтобы получить истинное представление о страданиях, перенесенных матерью Бен-Гура, читатель должен подумать о ее духе не менее, если не более, чем об условиях заключения. И теперь мы можем сказать, что именно подготавливая эту мысль, мы столь подробно описывали сцену в летнем доме на крыше семейного дворца в начале второй книги. И для того же был предпринят труд детального описания дворца Гуров.

Другими словами, давайте вспомним чистую, счастливую, блестящую жизнь в княжеском доме, чтобы яснее был контраст с существованием в нижнем каземате крепости Антония; и тогда читатель в своем старании постичь несчастье женщины не остановится на физических условиях, которые найдут сострадание в его сердце; но, пойдя далее, он разделит муки ума и души, чтобы измерить которые, довольно будет вспомнить, как она говорила сыну о Боге, народах и героях: в одно мгновение — философ, в другое — учитель и всегда — мать.

Желая сильнейшим образом уязвить мужчину, бьют по его самолюбию; желая же уязвить женщину, целят в ее чувства.

Вспомним, кем были прежде наши несчастные, спустимся в подземелье, чтобы увидеть, каковы они теперь.

Камера номер VI имела форму, соответствующую рисунку Гесия. Размеры ее оценить трудно — достаточно сказать, что помещение было просторным, грубым, с неровными стенами и полом.

Первоначально македонский замок отделялся от Храма узким, но глубоко уходящим в землю скалистым утесом. Строители углубились в скалу с севера, последовательно высекая под естественной кровлей камеры V, IV, III, II, I, из которых только пятая сообщалась с шестой. Затем прорубили коридор и лестницу на верхний ярус. Когда работа была закончена, шестую камеру отгородили от мира стеной из огромных каменных глыб, между которыми были оставлены отверстия, напоминающие современные вентиляционные отдушины. Ирод, когда Храм и Крепость стали его владением, еще усилил стену и заделал все отдушины за исключением одной, сквозь которую проникало немного живительного воздуха и луч света, далеко не достаточный, чтобы рассеять тьму каземата.

Такой была камера номер VI. Содрогнись же, читатель! Описание слепого и безъязыкого, выпущенного из камеры V, было только подготовкой к ужасу, который еще впереди.

Две женщины теснятся к отдушине; ничто не отделяет их от голой скалы. Вертикально падающий луч заливает их призрачным светом, и мы не можем не заметить, что узницы обнажены. Но этот же свет дает нам спасительное знание: любовь не покинула страшной обители — узницы обнимают друг друга. Богатство улетает, комфорт можно отобрать, надежда исчезает, но любовь остается с нами. Любовь есть Бог.

Там, где сидят женщины, пол отполирован до блеска. Кто может сказать теперь, сколько из восьми лет заключения провели они на этом самом месте напротив отдушины, питая надежду на спасение робким, но дружественным лучиком света. Когда он, крадучись, входил в камеру, они знали, что наступает рассвет; когда начинал блекнуть, понимали, что мир затихает к ночи, которая нигде не будет такой длинной и беспросветной, как у них. Мир! Через эту трещинку, будто она была широкой и высокой, как царские врата, они мысленно выходили в мир и проводили изнурительное время, духами летая по нему, ища одна — своего сына, другая — брата. Искали на морях и их островах; сегодня он оказывался в одном из великих городов, завтра — в другом; и всюду он достойно сопутствовал им, потому что, как они жили ожиданием его, так он — поисками их. Как часто их души встречались в поисках друг друга. Как сладко было узницам повторять: «Пока он жив, мы не забыты; пока он помнит, есть надежда!» Никто не знает, какие силы можно черпать из малого, пока не подвергнется испытанию.

Не приближаясь, мы видим через камеру, что внешность женщин претерпела изменения, не объясняемые ни временем, ни долгим заключением. Мать была прекрасной женщиной, дочь — прелестным ребенком, но даже любовь не могла бы сказать этого о них теперь. Их длинные спутанные волосы странно побелели; вид женщин заставляет нас инстинктивно отпрянуть — быть может, виноват призрачный свет? Или муки голода и жажды — ведь они не ели с тех пор, как вчера был выпущен на свободу слепонемой слуга?

Тирза жалобно стонет в объятиях матери.