— Не волнуйся, Тирза. Они придут. Бог милостив. Мы думали о нем и не забывали молиться при каждом звуке труб из Храма. Ты видишь, свет еще ярок, солнце на юге — сейчас не более семи часов. Кто-нибудь придет. Не будем терять веры. Бог милостив.

Такова мать. Слова ее просты и действенны, хотя тринадцатилетняя Тирза — какой мы видели ее в последний раз — стала на восемь лет старше и уже не ребенок.

— Я постараюсь быть сильной, мама, — говорит она. — Твои страдания больше моих, и я так хочу жить для тебя и брата! Но мой язык горит, губы растрескались. Где же он, найдет ли он нас когда-нибудь?

Что-то кажется нам странным в их голосах: неожиданный тон — резкий, сухой, металлический, неестественный.

Мать крепче прижимает дочь к груди и говорит: — Он снился мне прошлой ночью. Я видела его ясно, как вижу тебя, Тирза. А мы должны верить снам, как верили наши отцы. Во снах обращался к ним Господь. Мы с тобой были во Дворе Женщин перед Прекрасными Воротами; там было еще много женщин; и он вошел и остановился в тени Ворот. Его взгляд перебегал с места на место, с одной женщины на другую. Сердце мое билось. Я знала, что он ищет нас, я протянула руки и побежала к нему, крича. Он услышал и увидел меня, но не узнал. Мгновение спустя он вышел.

— Не так ли было бы, мама, встреть мы его на самом деле? Мы так изменились.

— Может быть, но… — голова матери упала, лицо сморщи лось, будто от боли; собравшись с силами, она закончила: — но мы можем назвать себя.

Тирза заломила руки и снова застонала. — Воды, мама, воды. Хоть глоток.

Мать безнадежно смотрела в темноту. Она так часто произносила имя Бога, так часто обещала этим именем, что новые повторения начинали казаться издевательством над самой собой. Тень опустилась на нее, заслоняя неясный свет, и она стала думать о смерти, которая ждет лишь ухода веры.

Слабо сознавая, что делает, говоря бесцельно, лишь потому, что должна говорить, она повторяла:

— Терпи, Тирза. Они придут, они уже близко.

Как будто звук донесся из отверстия, через которое поддерживалась их единственная реальная связь с миром? И она не ошиблась. Мгновение спустя крик безъязыкого наполнил камеру. Тирза тоже услышала его, и обе встали, не разжимая объятий.

— Славен будь, Господь, вовеки! — воскликнула мать с трепетом возвращенных веры и надежды.

— Эй, там! — услышали они затем. — Кто ты?

Голос был незнакомым. Что случилось? Это были первые за восемь лет слова, донесшиеся снаружи. Потрясение было огромным — от смерти к жизни — за одно мгновение!

— Женщина Израиля, погребенная здесь со своей дочерью. Помогите нам скорее, или мы умрем!

— Держитесь. Я вернусь.

Женщины громко всхлипывали. Они найдены, помощь идет. Надежда быстрой ласточкой металась от мечты к мечте. Они найдены, их освободят. И тогда вернется все — все утраченное: дом, общество, богатство, сын и брат! Скудный свет обещал им сияние дня, и, забыв о страданиях голода и жажды, об угрозе смерти, они упали на пол и плакали, по-прежнему крепко держась друг за друга.

На этот раз ждать пришлось недолго. Как ни педантичен был Гесий, он довел свой рассказ до конца. Трибун же не медлил.

— Там, внутри! — крикнул он в дыру.

— Да! — сказала мать, поднимаясь.

Тут же она услышала другой звук — удары в стену. Удары были быстрыми и звенели металлом по камню. Ни она, ни Тирза не произносили ни слова — они слушали, зная, что это означает: им пробивали путь на свободу. Так шахтеры, засыпанные в глубокой штольне, слышат приближение спасателей, предвещаемое ударами кирки и лома, и отвечают на него ударами сердец, глаза их не покидают точки, откуда доносится звук, боясь, что работа прекратится и вернется отчаяние.

Руки снаружи были сильными и умелыми, а воля доброй. С каждым мгновением удары слышались яснее, то и дело на пол падали осколки камней — свобода становилась все ближе. Вот уже слышны слова рабочих. И вот — о счастье! — сквозь трещины хлынул свет факелов. Он прокалывал тьму бриллиантовыми искрами, прекрасный, как свет утра.

— Это он, мама, это он! Он нашел нас наконец! — кричала Тирза с юной верой в мечту.

Но мать отвечала смиренно:

— Бог милостив!

Упала глыба, за ней другая, потом большой кусок стены — и открылся проход. Вошел мужчина, запорошенный каменной и известковой пылью, и остановился, подняв над головой факел. За ним вошли еще двое или трое, тоже с факелами, и отступили в сторону, впуская трибуна.

— Не приближайтесь — нечистые, нечистые!

Мужчины качнули факелами, переглянувшись. — Нечистые, нечистые! — повторяли из угла невыразимо печальные голоса. С таким плачем, наверно, летят, оглядываясь, от ворот рая отверженные души.

Так вдова и мать выполнила свой долг — в этот момент она осознала, что свобода, видевшаяся в далеких надеждах и мечтах золотопурпурным плодом, попав в руки, оказалась содомским яблоком.

Она и Тирза были — ПРОКАЖЕННЫМИ! Возможно, читателю неизвестно, что значит это слово. Вот выдержка из Закона того времени, мало изменившегося и в наше: