— Почему именно вы? — Я решаю сказать правду: — Понятия не имею.

И прихлебываю кофе.

— Это длинная история. Которую к тому же не так-то легко рассказать. В общем, я просто стоял перед вашим домом, — и все случилось как-то само собой.

Тут подходит Луа, расталкивает повисшие между нами слова и пихает их в мою сторону. А потом говорит:

— Эд, мы тут уже больше года живем. И никто — ни одна живая душа — не подошел и не спросил, нужна ли нам помощь. Даже слова доброго никто не сказал. — Он пьет кофе. — Но мы ничего другого и не ждали. У всех свои проблемы, кому еще чужие нужны. — Мы встречаемся с ним глазами — всего на мгновение. — И тут — бац! — появляешься ты. Вот что нам непонятно.

И вот я оказываюсь внутри мгновения абсолютной ясности. И говорю:

— Я сам не понимаю, если честно. Мне кажется, лучше принять все таким, какое оно есть, и не искать объяснений.

Мари соглашается. Но хочет кое-что добавить:

— Ну что ж, не искать так не искать. Но все равно мы бы хотели тебя поблагодарить.

— Да, — поддерживает ее Луа.

Мари кивает, он встает и идет к холодильнику. К дверце магнитом прилеплен конверт. На нем написано: «Эд Кеннеди». Луа возвращается и протягивает мне его.

— Мы люди небогатые, — говорит он, — но мы старались. Для тебя.

Конверт ложится мне в ладони.

— Тебе должно понравиться. Ну, просто мне так кажется.

Внутри — нарисованная от руки рождественская открытка. Похоже, в ее изготовлении поучаствовали все дети. На рисунке — елки, увешанные гирляндами. И играющие дети. Понятно, что рисунки — большей частью детское каля-маля, но по мне, они замечательные. Внутри написано поздравление — тоже детской рукой:

[17]

Я расплываюсь в улыбке, встаю и иду в гостиную. Дети лежат на ковре и смотрят телевизор.

— Спасибо за открытку! — говорю я.

Они отвечают хором, но голосок Джесси слышен лучше всех:

— Мы старались, Эд!

И они снова утыкаются в экран. Идет кино — о приключениях животных и все такое. Вниз по реке плывет картонная коробка с котом, и его судьба интересует детей гораздо больше, чем беседы со мной.

— Тогда пока!

Но они меня, конечно, не слышат.

Посмотрев еще раз на рисунки, я иду обратно на кухню.

Оказывается, это еще не все.

Луа протягивает мне маленький темный камень с узором в виде креста.

— Мне это подарил друг. На счастье. Возьми, Эд, — говорит он. И протягивает камешек. — Я хочу, чтобы теперь он был у тебя.

Мы, все трое, смотрим на него. Молча.

А потом я — неожиданно для самого себя — говорю:

— Прости, Луа, но я не могу это принять.

Голос хозяина дома спокоен и мягок, но очень настойчив. И глаза раскрыты широко-широко, в них плещется желание убедить меня.

— Эд! Ты должен это взять! Ты нам столько дал! Даже не представляешь, как много!

И Луа снова протягивает мне камень. А потом берет и кладет мне в ладонь и смыкает над ним пальцы — держи, мол, крепче. Моя рука лежит в его ладонях.

— Теперь он твой.

— Он не только на счастье, — поясняет Мари. — Это чтобы ты нас не забывал.

Теперь уж точно нельзя отказываться. Я смотрю на камень.

— Спасибо, — говорю я супругам Татупу. — Я буду его беречь.

Луа кладет руку мне на плечо:

— Я знаю.

И мы втроем стоим на кухне. Вместе. Как одна семья.

На прощание Мари целует меня в щеку.

— Помни, — говорит он. — Мы всегда тебе рады. Заходи почаще.

— Спасибо, — благодарю я и иду к двери.

Луа говорит, что довезет меня до дома, но я отказываюсь. В основном, потому что мне действительно хочется прогуляться сегодня вечером. Мы пожимаем друг другу руки, и Луа опять пытается переломать мне кости своей лапищей.

Он провожает меня к дороге. А потом задает последний на сегодня вопрос:

— Эд, я могу у тебя кое-что спросить?

Мы стоим в нескольких шагах друг от друга.

— Да, Луа.

Он отступает еще на шаг, и мы оказываемся в полной темноте. За нашими спинами переливаются огнями разноцветные лампочки. Наступает мгновение истины.

— Ты ведь никогда не жил в этом доме, правда? — говорит Луа.

Врать нельзя. Пути к отступлению отрезаны.

— Нет, — честно говорю я. — Не жил.