Подумайте сами. С учетом того, что мать у меня страдает неврозом, а лучшая подруга — агорофобией, его самовлюбленность только повышает конечную продажную цену.

Кроме того, его высокомерие заметно, только когда он говорит. Будь я глухой, могла бы без проблем наслаждаться его внешним видом.

А внешний вид у него хоть куда.

Но на самом деле все это сейчас не имеет значения.

Значение имеет то, что я ему нравлюсь. И утром, когда я просыпаюсь, я ему все еще нравлюсь.

Если честно, то я нравлюсь ему, прижатая к стене в ванной комнате (он схватил меня, когда я принимала душ). И затем, надевая рубашку и галстук, он смотрит на меня и спрашивает:

— А что ты делаешь вечером?

Что я делаю вечером! Ведь не спросил же он: «Что ты делаешь завтра вечером?» или «Что ты делаешь в эту пятницу?». И не сказал: «Спасибо за трах, еще увидимся».

— М-м-м, да ничего, — говорю я немного поспешнее, чем следует.

— Что, если я загляну к тебе?

— Конечно, это просто замечательно. Э-э-э, то есть хорошо. Если, конечно, ты хочешь.

Он улыбается, последний раз протягивая конец галстука через узел.

— Тогда ладно, — говорит он мне, — я заскочу к тебе около восьми.

— В восемь так в восемь, — отвечаю я. — Отлично.

В восемь, отлично? Я что, всегда говорю с такой глупой интонацией или когда хочу произвести впечатление на мужчину?

— Тогда все в порядке, — говорит он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на себя в зеркало. — Тогда в восемь.

Как только я оказываюсь за пределами высокомерно-роскошного мира апартаментов Эдама, реальность этого мира обрушивается на меня.

Моя квартира. Мой оранжевый ковер. Зарешеченное кухонное окно. Шум от неандертальца снизу. Он увидит мою квартиру и подумает, что я просто нищая. Как те вонючие бродяги на улицах, которым подают милостыню.

Он только посмотрит на мою квартиру и сразу же подумает: «Отличные сиськи, но квартира у нее — просто стыдобища». Потом повернется и уйдет из моей жизни, после двадцати четырех часов пребывания в ней.

А я возвращусь в свою прежнюю скорлупу тоски, безнадежности, безэдамности.

Надо было соврать, но теперь уже поздно. Я назвала свой адрес. Поэтому, как только попаду домой, сразу же примусь за уборку.

Фактически целый день я убиваю на то, чтобы все пропылесосить, вытереть пыль, отполировать, отдраить и передвинуть. Что оказалось большой ошибкой. Потому что ковер стал еще более оранжевым, чем до уборки.

Но если Эдам и в самом деле тот самый Эдам, то он должен был уже привыкнуть к зрелищу, которое представляет собой настоящая Фейт Уишарт на фоне кричаще-оранжевого ковра.

Приступая к заключительной фазе борьбы с пылью, я включаю телевизор и начинаю переключать каналы. «Соседи»? Нет… Крикет? Нет…

И тут возникает она. Моя сестра. Гибкая гордость нации. Сидит на полу, ноги закинуты за голову, ступни прижаты к полу — своего рода застывший переворот назад через голову.

— Сев в это положение, — обращается она к своим коленям и к пяти миллионам зрителей, — надо постараться сохранять его как можно дольше. Если вам удобно и вас ничто не беспокоит, отведите руки за спину и положите их на пол. Вот так. И потом сделайте несколько глубоких вдохов по системе йоги.

Я поворачиваю голову набок, чтобы увидеть выражение ее лица. По нему видно, что, сложив свое тело наподобие пляжного стула, моя эластичная сестра не чувствует никакого неудобства.

С минуту я раздумываю над тем, в самом ли деле мы с ней родственники.

Рассматриваю ее маленькие, торчащие вперед груди.

Ее сильные руки.

Ее невообразимо длинные, невообразимо гибкие ноги.

Удивляюсь ее способности улыбаться, несмотря на то что ее можно сейчас засунуть в жестянку от сардин. Несмотря на то что в данный момент пять миллионов домашних хозяек, задавленных повседневностью, и студентов, страдающих от похмелья, уставились на ее обтянутую лайкрой задницу.

Тут я смотрю на свои собственные груди. Вспоминаю, что в старших классах меня звали Мелани [4] (по моему второму имени) — не потому, что это было моим именем, а потому, что это соответствовало моим физическим характеристикам.

Под джемпером у меня торчат две невообразимых размеров круглые белые дыни.

Не могу сказать, чтобы они мне не нравились. Раньше две арбузные груди считались непременным модным аксессуаром. Кто стал бы возражать против того, что одна из них чуть больше другой? В те дни мне страшно нравилось, когда мальчишки не могли отвести от них своих липких похотливых взглядов.