— Фрэнк! Фрэнк!

И, несмотря на громкое пение Эла Грина, слышу звук отпираемой щеколды. Дверь открывается.

Это он.

— Фрэнк! — говорю я. — Фрэнк!

— Здравствуй, Фейт, — отвечает он.

Он смотрит в пол.

— А я думала, ты в Эдинбурге.

— Я тоже думал там быть, — говорит он. — Но что-то меня удержало, — он медлит, продлевая мои муки, потом добавляет: — Кто-то.

Льет сильный дождь, но я его почти не чувствую. Наверное, я выгляжу просто ужасно в своем промокшем мешковатом топе, но сейчас это не имеет значения.

— Я рассказала маме, — говорю я. — Я ей все рассказала. Все, о чем врала. Я ей все рассказала, когда ты уехал из отеля.

Он кивает головой, но как будто ждет, что я скажу еще что-то.

— Я люблю тебя, — говорю я ему. — Я правда люблю тебя.

Смущенный, он смотрит на меня. Думаю, никогда в жизни я еще не чувствовала себя такой незащищенной. Но мне надо было сказать ему это, потому что это правда. И правда то, что я могу стоять здесь, под дождем, и повторять ему это снова и снова.

Он делает шаг вперед, под этот проливной дождь, промочивший весь Лидс. Он смотрит на меня сверху вниз, громадный и нечесаный, со щетиной, отросшей за два дня, и держит в руках мое лицо. И вот тогда я все понимаю.

Но все же приятно слышать, как он это произносит:

— Я люблю тебя.

Он смотрит на меня, и под его взглядом в глубине меня теснятся тысячи разных чувств и мыслей. Я понимаю, что сейчас в мире нет места более романтичного, чем то, где стоим мы. Ни Эйфелева башня, ни венецианская гондола, ни что другое не могут сравниться с этими ступенями у двери в Западном Йоркшире.

Я также понимаю, что если мы немедленно не войдем внутрь, то кто-нибудь из нас заболеет воспалением легких.

— А вот сейчас тебе полагается меня поцеловать, — говорю я, торопя события.

— Да, — отвечает он, — да, конечно.

— А как же твоя мама? — спрашиваю я его, вытирая насухо пропитанные дождем волосы.

— Я разговаривал с ней, — отвечает он. — Рассказал ей о тебе, и она все поняла. Она сказала, что мне уже давно пора найти себе «милую лапочку».

Я киваю головой, выражая этим понимание подобной озабоченности всех матерей. И тут вспоминаю кое-что еще.

— Но тебя там не было. Твоя машина исчезла.

— Я никуда не уезжал, — говорит он мне, снимая футболку. Потом он еще что-то говорит, но я, глядя на его обнаженную грудь, уже не могу сконцентрироваться. В этом нет ничего сексуального. Ну, по крайней мере, в этом есть кое-что, помимо сексуального. Ведь я так боялась, что уже никогда его больше не увижу, а он — вот он, здесь передо мной. Полуобнаженный.

— Что ты сказал? — спрашиваю я.

— Я сказал, что я никуда не уезжал. Знаешь, я все думал и думал.

— Нет, — говорю я. — Не знаю.

— Ну вот, теперь знаешь, — неохотно признается он. — Я все думал, что пришло время остановиться. Даже не знаю, звучит так глупо, но просто я почувствовал, что пришло время перестать убегать от проблем. Видишь ли, с тех самых пор, как умер мой брат, именно это я и делаю. Убегаю от проблем, которые ставит передо мной жизнь. И на полпути по шоссе М-1 я вдруг осознал, что ты — это та проблема, от которой я не должен убегать. Потому что ты очень много значишь для меня. Поэтому я повернул и поехал обратно. — Он делает паузу, вспоминая, как все было. — Знаешь, даже это чертово радио не помогало. Буквально по каждой станции, на которую я переключался, проигрывали какую-нибудь чувствительную песенку. Пока это был Элтон Джон, я еще держался, но потом пустили песню «Ю-ту». Ну, ты знаешь, «С тобой или без тебя». И этого я уже не перенес. К концу первого куплета я здорово сбавил скорость, а когда вступил хор, я повернул обратно. Поэтому если захочешь найти кого-то, на кого можно взвалить всю вину за то, что я вернулся, то выбери Боно.

— Хорошо, — говорю я, улыбаясь. — Его и выберу.

Позднее, когда мы оба лежим в постели, он спрашивает, не хочу ли я познакомиться с его отцом. Завтра. Он говорит, что отец хочет пригласить нас пообедать в ресторан «Ракасс».

Тут у меня, конечно, возникает масса вопросов.

Например, когда же это его отец успел пригласить нас. Если еще до того, как мы стали целоваться под дождем, как, вероятно, оно и было, то это несколько преждевременно. И к тому же ресторан «Ракасс» самый дорогой во всем Йоркшире.

Под влиянием этой мысли я спрашиваю Фрэнка:

— И чем же занимается твой отец?

— О, — неловко пожимает он плечами, — я уверен, он тебе все сам расскажет.

Это страшно действует на нервы.

Я чувствую себя, как Бен Стиллер перед встречей с Робертом де Ниро в «Знакомство с родителями». Хотя не думаю, чтобы Бен Стиллер был одет в платье от Дзары. И я не думаю, что он перед этим потратил час на то, чтобы выщипать брови, и нанести макияж, и выпрямить волосы.