Шрифт:
– Он приехал сюда недавно и ненадолго. Из Англии. Вот и все.
– Я просто не хочу, чтобы ты страдала. Ты же знаешь, как это сказывается на нашей работе. Ты расстраиваешься, все наши женщины расстраиваются, я расстраиваюсь. Все мы здесь как один мозг. Я уже устала от всего этого. Так что если тебя не удовлетворяет этот английский как-его-там…
– Том.
– Шерон, врешь ты все.
– Нет.
– Я тебя знаю. – Тоби была маленькой толстушкой с седыми волосами и в очках, неизменно висевших на кончике ее носа. Подойдя к Шерон, она обхватила ее лицо обеими руками. – Я беспокоюсь. Ну так как все-таки? Ты его трахнула?
– Тоби!
Из всех знакомых Шерон только у Тоби непристойности вплетались в речь совершенно естественно, наравне с прочими словами.
– Потому что, если он тебе нравится, но ты его не трахнула, это плохо скажется на нашей работе.
– Слушай, мне пора. Меня ждет моя группа.
– Ты даже не хочешь говорить со мной? Значит, это еще хуже, чем я думала.
– Послушай, я не люблю его и не собираюсь травить. Кстати, я как раз хотела поговорить с тобой о нем и о его проблемах.
– К черту его проблемы, дорогая. Я за тебя волнуюсь.
– В другой раз, Тоби, ладно?
– Ладно.
Шерон направилась к группе женщин, ожидавших ее в приемной. Тоби, с озабоченным видом, допила свой кофе. «Черт побери, – думала она. – Шерон влюбилась! Ну и что нам теперь всем делать?»
19
– Возьми трубку, – сказал Том.
– Возьми сам.
К телефону никто не хотел подходить. Кейти сидела на диване, подвернув под себя длинные изящные ноги. Она принесла работу на дом. Том сидел за столом. Перед ним возвышалась стопка ученических тетрадей, в которых он исправлял ошибки перьевой ручкой с красными чернилами. Телефон перестал звонить. Кейти посмотрела на Тома, продолжавшего чиркать в тетрадях.
Спустя несколько минут телефон снова зазвонил. Кейти отложила ручку и встала с дивана. Том невольно прислушался к тому, что она говорила.
– Алло? О, добрый вечер! Нет-нет, все в порядке. Чем мы можем быть полезны для вас? Да, он дома. Проверяет ученические работы. Да, он учитель. Нет, я не учительница и не хотела бы быть ею. Это очень приятно слышать. Об этом не стоит беспокоиться. Да-да, он здесь. Сейчас.
Кейти накрыла трубку рукой:
– Том, это Майкл Энтони.
– Кто?
– Ну, тот человек, которого мы встретили в кофейне. Пьяница с вечеринки. Он хочет поговорить с тобой.
– Что ему надо?
– Откуда я знаю? – Она ткнула в его сторону трубкой со свирепым выражением лица.
Том с усталым видом поднялся и взял у нее трубку:
– Да?
Несколько минут Том слушал молча, лишь изредка издавая невнятные междометия. В конце концов он записал телефонный номер в блокнот и положил трубку.
– И что?
– Он спросил, не буду ли я возражать, если он пригласит тебя погулять с ним в воскресенье в парке.
– Что?!
– Он говорил очень корректно, очень сдержанно.
– Зачем я ему понадобилась?
– Он считает, что ты прекрасна. Кроме того, он умирает. Доктор сказал, что ему осталось жить полгода или год. Он сказал, что это его последнее желание, в некотором роде. Похоже, так оно и есть.
20
– Теперь я поняла, как это сделано, – сказала Шерон. – Перед тем как пришить эти листки к шелковой подкладке, их с помощью горячего утюга наклеили на какое-то подобие кальки, чтобы они не расползались.
– Как по-твоему, представляют они какую-нибудь ценность? – спросил Том.
– Понятия не имею. Это иврит, но я ничего не могу разобрать. Если хочешь знать, что тут написано, надо показать рукопись кому-нибудь, кто окажется способным разобраться в ее содержании.
Шерон подпирала голову загорелыми руками, и они возвышались по обеим сторонам свитка, как колонны в храме. Том загляделся на их плавные изгибы. Он уже почти забыл, какую спокойную уверенность может излучать Шерон.
– Фрагменты этих свитков можно отыскать повсюду, – произнесла она тоном экскурсовода, – но сама я видела их только в музее. Не исключено, что тут записаны результаты каких-нибудь измерений, сделанных при постройке храма. «Здесь сорок локтей, затем еще двадцать локтей плюс стена десять локтей» – что-нибудь такое.
– Давид думал, что они содержат что-то важное.
– Ты говорил, что он думал также, будто Ватикан пытается отравить его. По-моему, у твоего Давида не все было в порядке с головой.