Шрифт:
Но она же пишет через несколько дней:
«В это воскресенье у меня в библиотеке было чаепитие. Балдин А. П. — читатель и Поляков Н. А. Беседа за чашкой чая. Изумительные личности. Оба незнакомы, но нашли моментально тему разговора. Полякову 76 лет, он клад для краеведа, всю жизнь исследует историю Писцова. Несмотря на запущенный вид, это обаятельнейший человек. Умный и духовно тонкий. Кстати, он бывший учитель начальных классов, затем был садоводом при фабрике. Жена у него умерла молодая, он всю жизнь верен ей, живет один, когда-то написал работу: „Декоративные растения“. Сейчас выращивает цветы, выписывает семена из разных уголков страны. Ежемесячно откладывает деньги на семена. А? Сейчас он уже постарел.
Почему мы бываем порой жестоки со слабыми, но умными людьми?! И иногда вкрадчиво льстивы с сильными, но неумными и пустыми. Почему? Капелька внимания: старая рубашка, чашка горячего чая, таблетка от гриппа — разве это тяжело, непосильно?
Наше небрежное ироническое отношение к людям, порой внешне неряшливым, но духовно богатым, не добившимся видимого успеха, но сохранившим человеческое достоинство, видят наши дети.
Не будут ли и они смотреть на нас, стареньких, тоже небрежно и заносчиво. Посмотри, как мчатся дни, месяцы, годы.
Ночью, утром я встаю иногда с такой любовью к жизни, жадностью к ней, что дух захватывает! Хочу любить людей, делать им добро, писать им письма, получать и беречь каждую весточку от них, потому что это уже не повторится!!! Это уже не повторится…
Я хочу, чтобы после меня остались дневники, письма к людям и от людей (поэтому самое интересное переписываю), хочу, чтобы меня помнили не как негостеприимную хозяйку, недобрую бабу, насолившую кому-то, хочу остаться в памяти людей моими, может быть, наивными попытками внести что-то необычное в их жизнь.
Затрагивают ли мои письма что-то самое глубинное в тебе, освещают ли твое повседневное существование?»
В третьем письме она опять кажется для «повседневности» недоступной.
«…Сейчас меня осенила мысль: помнишь, вы спрашивали, почему я молчу, когда вы беседуете о чем-то. А я теряюсь, не понимаю, о чем говорить. Я не умею об этом говорить. Мне не хочется обсуждать житейские подробности или врываться без спросу в чью-то жизнь.
Мне интересны наши с тобой мысли. Для мыслей и существует письмо. О наших домашних делах мы можем рассказать в двух письмах. Дальше будет уже повторение. А мысли — это нечто ни с чем несравнимое, это что-то вечно живое, постоянно рождающееся в нас и нас обогащающее».
Письмо это было написано на рассвете — в три часа утра. Вот о чем рассказала она в нем на последующих страницах.
«Вещи, тряпки — хорошо в меру. И я лично люблю это, когда есть деньги и можно открыто купить в магазине.
Вещь меня радует целый день, ночь, особенно радует, когда ее надену. У нас с ней возникает как бы взаимная любовь, а потом любовь угасает и она становится старым, немного надоевшим товарищем. Не больше.
Остальное: крупные вещи — ковры, паласы, полированная мебель меня не трогает даже в мои тридцать с лишним лет, когда вроде бы надо обзаводиться всем этим.
Нет, нет и нет. Я не думаю обо всем этом. Наверное, потому что у меня есть иные ценности: книги, общение с людьми, познание их.
Вот вчера у меня была соседка, разговорились — о книгах. Я ей рассказала, что я люблю и за что. Как она озарилась изнутри! Как ей не захотелось уходить от меня! Она вся засветилась. И хоть, по-моему, ей не о чем было мне рассказать, она не уходила долго, задавала вопросы и делалась все мягче, все человечнее.
А заговори мы о вещах? В разговоре бы таилась зависть к более „обеспеченным“, боль за ущемленные возможности. Не так ли? Подумай!»
Может создаться впечатление, что Майорова — человек «не от мира сего».
Нет. Она о себе рассказывает в тех же письмах, обращенных к подруге:
«Утром стирка, готовка — все как у всех женщин, потом работа, где выкраиваешь драгоценные минуты для писания открыток одноклассникам, а уж после работы опять семья, готовка, уборка и т. д. и т. п. И опять и опять. Сельский быт — нелегкий. И что же — получается замкнутый круг, когда некогда заняться тем, что для тебя интереснее всего?
Нет, порой достаточно какой-то маленькой „духовной новости“, чтобы этот круг разорвался. Вот я читаю в „Литературной России“, что текст известной песни „Живет моя отрада в высоком терему“ сочинен писцовским поэтом Рыскиным С. Ф.
Он жил в начале века, и мне ничего о нем неизвестно! Но ведь, наверное, у нас еще сохранились люди, помнящие что-то о Рыскине. И мне хочется бежать к тому же Полякову, к старикам и старухам.
Послушай: ты никогда не задумывалась над тем, что такое духовная жизнь? Ведь духовная жизнь, наверное, это не только думанье о чем-то высоком. Духовная жизнь — это и мое письмо к тебе о Рыскине, и моя тревога о том, что его окончательно забудут, и мои открытки одноклассникам».
О чем же она писала одноклассникам?
Когда Валентине Майоровой исполнилось тридцать лет, задумала она устроить встречу «тридцатилетних». Жизнь разметала бывших одноклассников, с тех пор как окончили школу, все они не встречались ни разу, то есть встречались, конечно, но мимоходом, порознь, не было это общей встречей — и встречей торжественной.
Майорова долго думала и решила.
«…Ведь не будешь писать: берите с собой вина или самой тратить массу денег на вино. И я нашла выход, по-моему, хороший — чай с баранками, картошка, солонина. Людям нужно общение, а не пьянство. Картошка есть, огурцы есть, хлеб и баранки куплю. Хочется, до чего же хочется собрать одноклассников. Хочется встряхнуть людей, чтобы они покинули собственные гнездышки ради этого одного дня. Казалось бы никчемного, ненужного, глупого…
Вот и краду у работы драгоценные минутки для открыток моим одноклассникам. Может быть, и это — духовная жизнь?»
Встреча состоялась.
«…Сейчас во мне после нее пустота. Хочется чем-то заняться, кому-то быть нужной…
Расскажу тебе подробнее о том, как все это было устроено. Во-первых, составила „опись“ выпускников — и по памяти, и по школьным журналам. Потом стала искать адреса этих 32 теперь уже совершенно взрослых семейных людей. Потом написала им всем открытки.
И самой большой радостью было для меня, что мои открытки разбудили воспоминания, всколыхнули лучшие чувства в людях. Вот тебе любопытная подробность. Нашей встрече особенно обрадовались „посредственные“ ученики, даже „двоечники“, а лучшие — напустили на себя равнодушие и были в самом деле сухи.
А я накануне все накупила, постаралась ни о чем не забыть. И вот из дома нашего бывшего классного руководителя, Нины Михайловны, где мы встретились, все мы пошли в школу. Снег, март, распутица, весна и… наши гвоздики. На крыльце школы нас ожидали учителя и те одноклассники, которые немного опоздали. Все целуемся, смеемся. Нина Михайловна — такая маленькая, молодая.
А мы — такие полные, и постарели, постарели! Ведь всем по тридцать. В 13.00 восемнадцать человек и пять учителей вошли в наш класс. Сели, кто с кем и где сидел раньше.
Я написала на доске: „Здравствуй, школа, здравствуйте, учителя, не умирай, юность!“ Раздался звонок. Нина Михайловна достала журнал 1965 года. После вступительных слов началась перекличка. Нина Михайловна так ее начала: „Дорогие дети! Для меня вы навсегда останетесь детьми…“
Потом Лидия Васильевна (директор) подвела итог нашим деяниям. Обошли все классы, вертелись перед зеркалом, обстановка — как в перемену. Фотографировались на крыльце школы, пошли к памятнику погибшим землякам, возложили цветы. В 16 часов сели у меня за столы. Читали Есенина, мой дневник, который я вела в восьмом классе, пели пионерские песни, плакали, танцевали и опять плакали.
А назавтра восемь человек встретились у Нины Михайловны, ели горячие пироги, ватрушки, пили чай, пели под гитару Есенина, Высоцкого и Окуджаву и — простились… Может быть, навсегда!»
Валентина Майорова в полном смысле слова общественный человек, то есть самые, казалось бы, личные, даже интимные ее душевные состояния не отделимы от жизни окружающих людей, общества.
Маркс писал о том, что коммунизм осуществит возвращение человека к себе самому как человеку общественному, то есть человечному.
У Майоровой общественное от человечного неотрывно.
Этим я вовсе не хочу ставить ее в неловкое положение, утверждая, что она человек будущего. Она сегодняшний человек. С самыми земными, обыденными заботами, огорчениями и надеждами. Но сочетание общественного и человечного, «мирового» и личного сообщают ее заботам, огорчениям и надеждам высокий гуманистический смысл.
Иногда она задумывается о том, чем стала бы ее жизнь, если бы ушла из нее ежедневная работа в библиотеке, семья, дети, житейские хлопоты, нелегкий быт. И вдруг открывает нечто, казалось бы, неожиданное, даже парадоксальное: если убрать это «земное», казалось бы тяжко житейское, то не будет и высокой духовной жизни. Останется пустота.
«4.30 утра. Пою, переворачиваю дите. Мне сейчас вспомнилось вот что. Живу в Иванове, может быть, март. Еду в центр на троллейбусе, стою у окна в конце салона. Смотрю на людей, которых мы обгоняем. Снег огромными хлопьями падает за окном. И вдруг… Среди снега, падающего на всех, женщина с… зонтом. Черным, огромным. Страшным. Зачем? Прячется от снега…
Прячется от жизни. Вот я и надумала: у тех, кто прячется от жизни с ее повседневностью и утомительными заботами, не может быть ничего милого, умного, потрясающего.
У тех, кто прячется от обязанностей перед людьми, и родными и неродными, не может быть и духовной жизни. И в конце концов тоже раскроешь большой черный страшный зонт, чтобы спрятаться и от себя, от себя внутренней, чистой, хорошей, доброй.
Вот она странная логика жизни. Вначале прячемся от „низкого“, потом — от „высокого“.
Еще воспоминание. Тот же город Иваново. Камвольный. Разговорилась с одной пожилой (62–63 г.) женщиной.
Стройная, подвижная, островнимательная и… рассеянная.
Что поразило? „Я до работы бегаю бегом.
В душе я чувствую такие приливы молодой силы!“ Вот тебе и раз.
Человек, песчинка в людском море, а подишь ты, вопреки возрасту, вопреки всему — бежит. Думай, что хочешь! Кто она, эта женщина. Если ты нытик, то увидишь в ней дуру, выживающую из ума. Если ты фантазерик, уважаешь необычное, — то она: твоя мечта. Подумай, к кому относишься ты сама.
Она: мое воспоминание — минутка. Это мои самые дорогие воспоминания, на вес золота. Минутки из моей тридцатилетней жизни. Жизни в повседневности. Жизни — в жизни…»