Артем остановился, притаился за чахлыми кустами, на которых болтались последние засохшие листья.

— Здесь будем ждать, — сообщил он почему-то шепотом.

Я кивнул.

Вот значит, как выглядит этот брод, давший новое название поселку. Не только новое название — новую жизнь. Домашняя скотина в проснувшемся мире — это такой козырь в рукаве, о котором даже мечтать нельзя.

За годы спячки домашние животные либо передохли, либо одичали. За считанные дни после пробуждения люди оскотинились. В одичавшем и оскотинившемся настоящем иметь домашнюю скотину, и не иметь из-за этого проблем было сродни библейскому чуду.

Белокаменный Коровий брод доказал: чудеса случаются.

— Долго ждать-то? — спросил я.

Артем пожал плечами. Шепнул:

— Всяко бывает. Иногда недолго, порой дотемна. Но чаще недолго. И всегда в один день.

— А потом чего?

— Чего? Возьмем корову, отведем в коровник. Да вы не бойтесь, она не бодучая.

Не бодучая. Это прошлые были не бодучими. А кто ее знает, какая на этот раз выйдет. Может, оттуда вместо домашней коровы дикий бык припрется. А за светом тут, видно, какая-то временная аномалия. И корова одна и та же. И домашняя. Тридцать лет она прожить никак не могла. Значит, приходит из прошлого.

Кстати, этим можно объяснить и выпавший из жизни месяц, испарившийся в мгновение между нашим входом в свет в Новгороде и выходом из него возле Белокаменного.

— А чего шепчешь? — спросил я.

Артем пожал плечами:

— Так как-то… по привычке.

— Конспиратор.

Необычности, странности и непонятности подбивают на благоговейный шепот. Я понимал парня: у меня у самого зародилось предвкушение чего-то волнительного.

С другой стороны, для Артема-то все это должно быть рутиной. Сколько он отсюда этих коров уже перетаскал.

Через полчаса сидения в кустах, от волнительного ожидания чудес не осталось и следа. Сперва стало зябко. Потом откровенно холодно. Неприятный ветер продувал жидкие кусты и нас с Артемом. Не знаю как парня, а меня так до костей.

— Долго еще? — не выдержал я.

Он снова пожал плечами.

— Надо было у Митрофаныча согревающего прихватить, — проворчал я, чувствуя, как постукивают от холода зубы.

Артем резко приложил палец к губам:

— Тс-с-с!

Я замолчал, вслушиваясь в шелест голых ветвей на ветру. Где-то вдалеке послышался тихий всплеск воды.

— Корова? — спросил я, отметив, что тоже перехожу на шепот.

Артем довольно кивнул, странно зажестикулировал. Так в американском кино, стоя под запертой дверью, актеры, играющие полицейских, показывают актерам, играющим их напарников, как они сейчас будут брать преступника.

То есть показывали. Раньше. Когда еще было кино, и актеры чего-то стоили.

Плеск усилился, приблизился. Кто-то шел вброд через Пышму.

Четыре четырки, две растопырки, сзади вертун — вылезла из глубин памяти дурацкая детская загадка, которую загадывала мама. Ответ был известен заранее, но мне нравилась сама формулировка. Особенно про четырки и растопырки. В них было что-то уморительно-смешное.

А еще мама мягким голосом пела песенку-загадку про «ко», которые пасутся далеко на лугу. И ответ был тот же самый, и тоже заведомо известен. Но фраза: «Правильно, коровы. Пейте, дети, молоко, будете здоровы» — вызывала у меня неизменный восторг. Потому что — правильно. Потому что я угадал, верно ответил, и вообще молодец.

Как давно это было…

Всплеснулось совсем рядом. Свет возле брода ожил, забегали искорки. Наметилась тень…

И из стены золотистого сияния вывалилась фигура.

Это была не корова. Возле света стоял человек.

Старый. Даже древний. В лабораторном комбинезоне.

— Чего это? — не понял Артем.

Я не ответил.

Не мог отвечать.

Вообще потерял дар речи. Потому что происходящего не могло быть по определению!

Я бы не удивился, если бы оно произошло там, за стеной. Но здесь, в реальном мире это было невозможно.

Человек перевел дыхание, огляделся и шаркающей стариковской походкой побрел прямо на нас.

Я вздрогнул. Артем посмотрел на меня странно. Удивление на его лице сменилось испугом.

— Вы чего, дядь Сереж?

Я лишь мотнул головой. Попытался сглотнуть, но во рту пересохло.

Мужчина в лабораторном комбинезоне преодолел уже половину расстояния, разделявшего наше продуваемое всеми ветрами укрытие и Пышму. Теперь можно было в деталях разглядеть испещренное глубокими морщинами лицо старика, его редкие седые волосы, выцветшие глаза, сизые, похожие на червей губы.