Выглядел он хреновенько. Кожа на лице и руках шелушилась, где-то потрескалась до крови. Но, в любом случае, сейчас Вольфганг Штаммбергер смотрелся куда лучше, чем в последнюю нашу встречу, когда я закопал его хладный труп в километре отсюда на пару с Митрофанычем.

И я готов поклясться, что старик тогда был мертвее некуда. И закопали мы его достаточно глубоко, чтобы он смог выкопаться без посторонней помощи…

— Дядь Сереж, — потеребил за локоть Артем, — вы чего, покойника увидали?

Я кивнул. Именно, покойника.

Мертвец шел ко мне.

Он уже увидел нас и двигался целенаправленно к кустам, в которых мы засели.

В тот момент мне жутко захотелось развернуться и дать деру. Но ноги отказывались повиноваться. Сердце колотилось, готовое разорвать грудь. По спине, несмотря на холод, потекла липкая струйка пота.

— Этого не может быть, — промямлил я. — Не может этого быть!

Вольфганг Штаммбергер поднял руку в приветственном жесте и отсалютовал мне как старому боевому товарищу.

— Отчен добрый фечер! — крикнул он.

Голос старика сорвался, он закашлялся, сплюнул. Поднял голову и посмотрел немного виновато.

— Наконец я фас выискивал.

И ощущение реальности рухнуло с громким треском, как башни-близнецы сентябрьским днем в начале века.

— Хороший шнапс, — похвалил Штаммбергер митрофанычево пойло.

Отставил стакан и занюхал половинкой кислого яблока.

Хозяин кивнул. Он сидел в стороне от немца, поглядывал на старика с опаской. Я его понимал: сам едва свыкнулся с мыслью, что закопанный немец снова жив.

Митрофаныч смириться с тем, что сидит за одним столом с живым покойником, еще не успел, потому пил. Торопливо, пытаясь при помощи допинга сравнять грань между текущей действительностью и действительностью привычной.

— Между третьей и второй промежуток небольшой, — сообщил хозяин и поглядел на меня.

— Вообще-то между первой и второй, — поправил я, подвигая Митрофанычу стакан немца, до которого хозяин поостерегся тянуться.

— Без разницы, — буркнул тот, разливая самогон. — Мне, Серега, сейчас все едино. Хоть между пятой и шестой. Мне мозги на место поставить надо.

Звездочка в нашем застолье участия не принимала. Она сидела на лежаке у меня за спиной и непонимающе таращилась на Вольфганга. Кажется, Звезду появление старика перемкнуло еще основательнее, чем нас с хозяином.

Митрофаныч придвинул мне наполненный стакан, затем второй, тот, что предназначался немцу. Я снова исполнил роль передатчика: двинул стакан дальше по столу.

Штаммбергер широты хозяйской души не оценил:

— Опять выпить? Найн! Столько нельзя.

— Что русскому хорошо, немцу — смерть, — не стал спорить Митрофаныч и немедленно выпил.

После третьего стакана взгляд Митрофаныча сделался масляным. Напряжение, что чувствовалось в каждом его движении, спало.

— Ты, Вольф, не обижайся, но я скажу. Я тебя, труп твой окоченевший, своими руками землей закидал. Вот этими руками.

Хозяин продемонстрировал мозолистые ладони, весомо потряс ими.

— Так что… вот, — закончил он бессвязно.

Немец новость о собственной кончине принял без малейшего напряга.

— Я понимать ваш недоумений, — заговорил он негромко. — Это есть закономеренно.

— Это не закономерно. Это против законов бытия! — взорвался всегда спокойный хозяин. — Или это чудо божье.

Митрофаныч быстро перекрестился на красный угол с мутными ликами Николая-угодника и Божьей Матери.

— Прости господи!

— Господь ни при чем, — покачал головой немец. — Мы сами это сделайт. Хотя и многое не понимайт.

— Кто «мы»? — не понял Митрофаныч.

— Мы есть группа ученых. Мы запускать коллайдер «Ника». У вас в Дубна. Мы получать бозон Хиггс. Потом получать непредсказательный результат. Анабиоз. Вы фсе спать. Мы — нет. Мы приобретать неожиданный способность. Нечеловеческий способность.

Митрофаныч выпучился на немца, заморгал непонимающе, как разбуженная среди бела дня сова.

— Чего? — пробормотал он.

— Они не люди, — пояснил я. — Пока мы тридцать лет дрыхли их милостью, они получили какие-то способности. Божий дар.

— Да-да, — закивал Штаммбергер. — Например, я не умирать.

— Он бессмертный, — перевел я для Митрофаныча.

— Не софсем так, — поспешно поправил немец. — Я умирать. Много раз. Боль, мука. Умирать. Фсе время. Потом снова возрождаться.