Шрифт:
— …притащил в эту глушь и оставил.
— Мы остановились здесь вместе.
— Большая радость. И что дальше?
— Ничего. Надо как-то устраиваться, раз мы здесь застряли.
— Вот именно, — выпалила девушка. — Надо устраиваться. Ты, извини, здесь никто. А с Ванькой не пропадешь.
Я пожал плечами. Боль и злость отступили, осталось лишь холодное равнодушие. Я чувствовал, что это ненадолго, все вернется, но сейчас это неожиданное спокойствие было кстати.
— Ну и чего ты ждешь? Мотай к своему Ваньке.
— Вот. Ты весь в этом. Истеричка! А Ванька… он настоящий.
Девушка зло сверкала глазами, лицо ее стало жестким, несимпатичным. Такой Яны я еще не видел. Быть может, такой она была на самом деле, хотя мне не хотелось в это верить.
В любом случае, сейчас она загнала себя в тупик. Пыталась сделать виноватым во всем меня — видимо, так ей было легче. Но только я себя виноватым не чувствовал. И истерики у меня не было.
— Можешь остаться с истеричкой, можешь идти к Ване. Твой выбор, — с ледяным спокойствием предложил я.
— Ответственность перекладываешь, — задохнулась от злости Яна. — Да пошел ты!
Она развернулась и сделала несколько быстрых шагов. Прочь по тропинке. В другую сторону. От дома Митрофаныча. Из моей жизни.
— Ты сам во всем виноват! — крикнула она, разворачиваясь на ходу.
— Конечно, — кивнул я. И вмазал от души, ниже пояса: — Штаммбергер вернулся.
Яна замерла, осмысляя сказанное.
Я развернулся и пошел к дому. Поверила она мне или решила, что я спятил? А может, подумала, что просто мелочно мщу и придумал это назло…
Неважно. Она оставалась здесь, без меня. Она выбрала сама.
Прав был Митрофаныч, не моя это девка. И мертвый Олег был прав.
В душе росла тоска. Я придавил ее усилием воли, зная, что она все равно вернется. Никуда не денется. Только затаится на время, чтобы потом выбраться и подло пустить яд в сердце в самый неподходящий момент.
Подошел к дому, поднялся на крыльцо, толкнул дверь. Скрипнуло, уютно повеяло теплом, жареным луком и самогоном.
Они все-таки напились. И сдержанный на алкоголь немец, и отстранявшаяся от самогона Звездочка. Про любителя залить за галстук Митрофаныча и говорить не стоило.
Хозяин натрескался до такой степени, что растерял страх и сидел теперь в обнимку со Штаммбергером. Оба покачивались в такт песенке, которую намяукивала на ломаном русском набравшаяся Звезда.
Расцветали яблони и груши, Поплыли туманы над рекой. Выходила на берег Катюша, На высокий берег, на крутой. Выходила, песню заводила Про степного сизого орла, Про того, которого любила, Про того, чьи письма берегла.— Эх! — гаркнул Митрофаныч и подхватил гитару. Но вместо того, чтобы ударить по струнам, забарабанил по нижней деке, и они запели на два голоса.
Ой ты, песня, песенка девичья, Ты лети за ясным солнцем вслед И бойцу на дальнем пограничье От Катюши передай привет.Митрофаныч со звездой горланили кто в лес, кто по дрова. Хозяин нещадно долбил ладонями по гитаре. Немец текста, видимо, не знал, или петь не умел, что не мешало ему прихлопывать в ладоши.
Пусть он вспомнит девушку простую, Пусть услышит, как она поет, Пусть он землю бережет родную, А любовь Катюша сбережет. [22]Троица выглядела бесподобно. Признаться, в тот момент я забыл обо всем, даже о Яне.
— Эх! — снова рявкнул Митрофаныч и выдал финальную дробь, такую забористую, что я испугался за гитару.
Инструмент выдержал. Митрофаныч покосил на Звездочку мокрым глазом и спросил:
22
Слова М. Исаковского.
— Ты откель наши песни знаешь?
Звезда неопределенно взмахнула рукой: мол, я и не так умею.
— Она еще «Калинку-малинку» может, — поделился я знанием репертуара.
— Сережа! — заулыбалась Звезда.
— Мы здесь выпить, — поведал Штаммбергер. — Немношко.
Митрофаныч обошелся без слов, только кивнул, подзывая к столу.
Я подсел к веселой троице, оценивая масштаб посиделок. «Немношко», по мнению Вольфганга, в пересчете на человеческий объем укладывалось, должно быть, литра в два с половиной. Во всяком случае, в огроменной, казавшейся почти бездонной, бутыли осталось сильно меньше половины.