— Я тихо хуею, — сказала Хендерсон.

Павлин держал ложку перед собой. И смотрелся в нее, как в зеркало.

— И что ты там видишь? — спросила я.

— Ага, что? — сказала Тапело.

Павлин не отрываясь смотрел на свое отражение в ложке. Ну или что он там видел. А мы сидели, таращились на него и ждали, что он скажет. Но он все смотрел и смотрел в эту ложку. И молчал.

— Ну? — не выдержала Хендерсон. — Ты что-нибудь видишь?

Павлин молчал.

— Дай мне, — сказала Хендерсон. Павлин еще крепче вцепился в ложку.

— У тебя есть своя ложка, — сказала Тапело.

— Я хочу эту.

Хендерсон легонько коснулась руки Павлина, и только тогда Павлин выпустил ложку. Хендерсон взяла ложку и заглянула в нее. Она смотрела на свое серебристое отражение в вогнутой части ложки. Долго смотрела. Без слов. А потом она отвернулась от этого крошечного искривленного зеркальца и уставилась в стол. Павлин тоже сидел, опустив глаза. Они так сидели достаточно долго, и Павлин что-то бормотал себе под нос. Очень тихо. Я не могла разобрать слов. А потом он поднял глаза и сказал уже внятно:

— Я не знаю. Я не знаю, какой я теперь, Не знаю.

Он отвернулся.

— Я не знаю. Не знаю.

Тапело тихонько кашлянула, а потом вдруг сказала:

— Хочешь, я расскажу?

— Что? — сказала Хендерсон.

— Я могу рассказать.

Я попыталась поймать взгляд Тапело, но она смотрела в другую сторону.

— Тапело… — сказала я. — Не надо…

— Но я могу.

— Она о чем вообще? — сказала Хендерсон.

— Вы мне не верите? Вот смотрите. — Девочка размотала шарф у себя на шее. — Видите? Здесь. — Она провела пальцем по голой коже.

Хендерсон наклонилась поближе.

— Это что у тебя, засос? Прикусили в порыве страсти?

— Нет, смотрите.

Тапело повернула голову так, чтобы всем было видно. Хендерсон придвинулась еще ближе. Отметины. Крошечные проколы.

— Ой, бля, — сказал Хендерсон.

Девочка замотала шею шарфом. Она улыбалась.

— Теперь вы мне верите?

Все это время Павлин сидел молча, но теперь он повернулся к Тапело и сказал:

— Да, расскажи мне. Какой я теперь. Как я выгляжу.

Тапело быстро взглянула на него.

— Ну, выглядишь ты хреновато.

— Нет, правда. Скажи.

— Ну хорошо. Очень хреново.

— А если по правде, — сказал Павлин. — На самом деле…

Хендерсон схватила Тапело за запястье.

— Скажи ему, девочка.

— Ну ладно. Сейчас скажу.

Теперь Тапело посмотрела на Павлина уже внимательнее. Прикоснулась к его лицу. Провела пальцем по шрамам.

— Ты красивый, не переживай.

— Правда? Я правда красивый?

— Правда.

— А теперь я, — сказала Хендерсон. — Какая я?

Тапел изучила лицо Хендерсон.

— Ты тоже красивая.

— А какая красивая? Не как глупая кукла?

— Нет. Не как глупая кукла. А как что-то, что сейчас вспыхнет и загорится. Или как оружие. Как пистолет. Да. Ты красивая, как пистолет, который сейчас выстрелит.

— Хорошо, — сказала Хендерсон. — Это мне нравится. Теперь Марлин.

— Нет. Не надо.

— Теперь Марлин. Будь ее зеркалом.

— Я не хочу. Не хочу знать.

— Скажи ей. Скажи ей правду.

И Тапело посмотрела на меня. Я хотела отвернуться, спастись от этого взгляда, но не смогла. Я не могу отвернуться, когда на меня смотрят.

— Скажи ей, девочка, — сказала Хендерсон.

И Тапело сказала.

Она сказала мне, как я выгляжу.

Можно выглядеть хорошо. Можно выглядеть плохо. Я больше не знаю, что это такое: вообще как-то выглядеть. Зачем она это сказала, Тапело? Я прикасаюсь к своему лицу, провожу рукой по волосам, спутанным, грязным. Теперь я знаю себя только на ощупь, но даже тут я не уверена, что знаю правду. Может быть, некий элемент шума воздействует на осязательные сигналы, создавая помехи между пальцами и лицом, и искажает мое восприятие собственной кожи. Не знаю. Да, я никогда не была красавицей. По всем стандартам. И вряд ли я похорошела за последние пару месяцев. Но зачем Тапело это сказала? Что я выгляжу жутко. Паршиво. Убито. Ее последнее слово. Конечно, я выгляжу жутко. И да — убито. Господи. Эти проклятые зеркала… надеюсь, они никогда не поправятся. Никогда.

По лондонской окружной. Вокруг города, по широкой орбите. Здесь машин больше, и надо быть осторожнее. Хотя тут стоят ограничители скорости и полицейские патрулируют автостраду, вокруг хватает придурков. Это либо отчаянные трудоголики, которые, несмотря ни на что, продолжают работать — даже притом, что уровень шума повышается с каждым днем. Либо пропащие люди, которым уже все равно. В нас уже чуть не въехали пару раз. Было по-настоящему страшно. И все бы ничего, но Павлин, похоже, уже на пределе. И он не дает никому сесть за руль. Пытается что-то себе доказать; не желает смириться с тем, что болезнь побеждает, что ему стало хуже, что он теряет контроль.