Подождите. Ему же удалось моргнуть. Он издал звук — тот хрип. И это он издал звук, ему удалось на миг оттеснить Блума. Если получилось тогда моргнуть и издать хрип, блин, значит не все потеряно.

Фальк напрягся. Он всеми фибрами души желал, чтобы у него получилось заставить кровь снова течь по сосудам. Ощущение было такое, будто он собирается выжечь всю мышечную память. В момент, когда у него уже больше не осталось сил и казалось, что он вот-вот взорвется, он издал звук.

Еще один хрип. Краткий задыхающийся стон. И в то же время еще и пукнул.

Да что за дерьмо? Это титаническое, нечеловеческое усилие увенчалось просто грандиозным результатом — каким-то неясным звучком? Изумительно. Охрененно изумительно. И эта разница между усилием и результатом и является жизнью Лекса Фалька.

Ах-ах-ах, такая трагедия, что даже смешно.

Эта мысль заставила его рассмеяться. И он начал смеяться. Он смеялся на полном серьезе почти целую минуту, пока до него не дошло, что он делает.

Он не пытался рассмеяться, но он смеялся. Его ошибка заключалась в том, что он слишком усердно старался. А то, что требовалось, относилось в большей степени к подсознательному уровню.

Он расслабился. Повернул голову набок. Голова Нестора Блума повернулась набок. В непосредственной близости он увидел грязь, в которой лежал. Когда в нее ударялись дождевые капли, происходили маленькие хлюпающие взрывы. Прямо перед ним лежал его вуаповский наушник-пуговка, его связь по безопасному каналу. Наушник выпал из уха. Но он слышал его. Вот откуда постоянно доносились эти голоса.

Он напряг слух. Много помех. Голос повторял одно и то же: «Военный безопасный канал подавлен, военный безопасный канал подавлен».

Фальк сел.

Последовала задержка, длившаяся целых несколько секунд, но, скорее всего, именно то время, за которое сигнал дошел до мозга. И тело Нестора Блума тоже село.

Равновесие не было достигнуто в полной мере. Голова на ослабших мышцах шеи болталась. Боль в бедре и под правым глазом усилилась. Фальк ощущал себя как в дурмане.

Он уставился на свои ноги — ноги Нестора Блума, вытянутые перед ним. Дождь барабанил по его походному снаряжению. Его ноги были прямые и расслабленные. Его антиблики, сломанные на переносице пополам, валялись на земле справа от него. На его форме виднелась кровь, которую дождь вбивал в ткань. Кровь капала с его лица, с его носа. Он поднял руку, чтобы вытереть ее. Его левая рука не двигалась. В поле зрения появилась, неуклюже поднявшись, правая. Он чуть не ударил себя в рот. Некоторое время ушло на то, чтобы отладить более точный контроль, требующийся для владения руками. Он вытер рукой лицо, ощупал щеки и рот.

На пальцах осталась кровь. Кровь Нестора Блума, и пальцы тоже Нестора Блума. Фальк чувствовал, что с лицом не все в порядке. Его саднило, но оно оставалось неподвижным. Кровь текла из ноздрей, изо рта и из раны на правой щеке, под глазом. Когда он касался лица, пульсирующая боль усиливалась везде — в скуле, коже, нижней челюсти и зубах, пазухах, носу, языке и глазницах. Он вдруг понял, что пускает кровавые слюни, и захотел утереться.

Фальк попробовал пошевелить левой рукой Блума. Складывалось впечатление, будто тело Блума наполовину парализовано и работает только одна его сторона. В голове снова вовсю билась боль, повторно зажженная его пытливыми пальцами. Бедро тоже болело. Странно, очень странно, но бедро у Блума болело именно в том месте, где до этого оно болело у Фалька. Он попытался подняться и совершил тактическую ошибку. Поскользнувшись, он завалился на бок — на парализованный левый бок.

Он оказался лицом к лицу со Стаблер. Она лежала на спине, вытянувшись под дождем рядом с ним. Они лежали рядышком, словно любовники, на вершине холма, глядя на облака или звезды. Ее глаза были открыты. Затылок ее головы снесло выстрелом. И с ее волос стекала розоватая дождевая вода.

Фальк в ужасе отшатнулся. Он снова поскользнулся и откатился прочь от трупа Стаблер, тело Блума безвольно плюхнулось, будто плохо управляемая марионетка, и дернулось в грязи, издавая какие-то ужасные мяукающие бессвязные звуки, похожие на всхлипывание.

Он произносил ее имя. Он произносил ее имя ртом, который был поврежден и отказывался работать как надо.

Фальк замер в нескольких метрах от нее и оглянулся на оставшуюся половинку ее лица. Тут же на него нахлынуло отвращение, рефлекторный ужас, когда обнаруживаешь, что лежишь рядом с трупом с простреленной головой. Но ни потрясение, ни жалость, ни отчаяние так и не появились. Они пришли бы от Блума. Блум знал ее. Блум был близок с ней — товарищи по команде и все такое. И это именно Блум, несчастно всхлипывая, повторял ее имя, не Фальк.

Блум, или какая-то невольная его часть, все еще где-то оставался живым.

Фальк опять попробовал подняться. Сплюнув кровь, он потянулся вслед за плевком, заставляя себя тяжело вдыхать и выдыхать в положении сидя. В конце концов он сел, привалившись к обломку рекламного щита.

Насколько Фальк понял, они находились на выходящем к океану склоне горы в том небольшом тупике за зданием метеостанции. Сильный ветер и ливень несло с моря, и из-за белого тумана и висящей в воздухе дымки дождя видимость была плохая. Время уже, похоже, было за полдень.