Генерал-лейтенант И. К. фон Бурзи, комендант Бобруйской крепости, в 1894 году тяжело заболел. Врачи предупредили семью, что, если случится третий удар, он будет смертельным. Осмотрев больного, они признали его положение безнадежным. Маленькая дочь, которая слышала в семье рассказы про исцеления отцом Иоанном больных, без ведома старших отправила в Кронштадт телеграмму следующего содержания: «Помолитесь за папочку. Аня Комендантова». Комендантовой ее называли в городе. Генерал, находившийся в течение нескольких суток без сознания, пришел в себя в тот день, когда телеграмма была получена отцом Иоанном. Через некоторое время он совершенно поправился.

«На Страстной неделе 1893 года, — рассказывал Б. Н. Сергиевский, полковник генштаба, — мать моя, Анна Ивановна Сергиевская, неожиданно тяжело заболела... Жили мы в Петербурге. Отец мой, профессор университета, находился в отъезде. Домашние и прислуга растерялись совершенно. К вечеру у матери стала ослабевать деятельность сердца. Три собравшихся около больной врача предупредили об ожидающейся с минуты на минуту кончине. Горничная, Александра Ивановна Антонова, девушка из Кронштадта, глубокая почитательница отца Иоанна, вместе с кухаркой решили просить его телеграммой помолиться за больную. Телеграмма была послана в двенадцатом часу ночи. Около часу ночи больная, все слабее метавшаяся в постели, вдруг резко затихла, закрыв глаза. Это продолжалось с минуту. Затем она открыла глаза и слабым голосом проговорила: «Какое блаженство...» Увидев испуганное лицо стоявшей в ногах кровати женщины-врача М. Ф. Колоколовой, лучшей своей подруги, она услышала голос одного из врачей: «Пульс, ищите пульс!» — а затем его голос: «Хорошо же блаженство!» К их общему изумлению, больной было уже несомненно лучше. Около двух часов ночи принесли телеграмму на имя горничной: «Помолился, будет здорова»... Со времени описанного случая мать стала очень религиозной».

Житель г. Гавра, г-н Куррэ, внезапно помешался и был помещен в дом умалишенных в Париже. Никакое лечение не помогало, и врачи объявили опечаленной жене, что ей придется оставить всякую надежду. Г-жа Куррэ читала во французских газетах об Иоанне Кронштадтском и в отчаянии решилась обратиться к нему. Она написала письмо, в котором просила священника помолиться о ее муже. Вскоре последовал ответ за № 689 от секретаря отца Иоанна Костина. Этот ответ г-жа Куррэ принесла в редакцию «Русского парижанина» с просьбой перевести. Он гласил:

«Уведомляю вас, что батюшка преподает вам свое пастырское благословение и молит безмерную благость Божию простереть свою милость на вас, молитесь и уповайте на милосердие Пресвятой Богородицы. Просьбу вашу батюшка исполнил и собственноручно написал больному мужу вашему письмо, которое и отправил ему вместе с образком». Письмо отца Иоанна было передано больному. Читать по-русски он, конечно, не мог, но тем не менее в его состоянии вскоре появилось улучшение, и через месяц врачи признали возможным выпустить его из больницы. Г-н Куррэ вернулся к своим обычным занятиям. Образок, присланный отцом Иоанном, он постоянно носил на груди.

В 1899 году хорунжий В. С. Евлампиев на вокзале Брест-Литовска был свидетелем следующего случая, о чем и написал в газету.

«У моих знакомых шестилетний сын был болен дифтеритом, и местные врачи признали его безнадежным. В это время родители умирающего мальчика узнали, что отец Иоанн Кронштадтский едет в поезде и прибудет на Брест-Литовский вокзал в таком-то часу. Жена сказала мужу, что пойдет на вокзал и попросит отца Иоанна помолиться о спасении жизни умирающего. Муж возражал: «Куда ты пойдешь, тебя затолкают, не пустят, я сам пойду». Жена стала его упрашивать, чтобы он взял ее с собой. Но муж не соглашался, говоря: «И вообще, чего там ходить, все равно бесполезно!» Муж так и не взял жену, пошел один. Когда подошел поезд, то я видел и слышал следующее. Отец Иоанн, выйдя из вагона, направился прямо к отцу умирающего ребенка и сказал ему: «Что же ты жену не взял с собой, ведь она тебя так просила!» Отец умирающего мальчика растерялся настолько, что не знал, как и ответить. Отец Иоанн, пожурив его немного, сказал: «Ну ничего, иди, сын твой здоров!» И действительно, сын его выздоровел».

«В 1890 году жили мы в Шуваловском парке, в нескольких верстах от Петербурга, — рассказывал А. Шнеур, полковник. — Мне было в то время шесть лет. Как-то мы с матерью возвращались из города по железной дороге, я высунулся из окна, и горящий уголь из паровоза попал мне в правый глаз. Возникло ужасное воспаление. Профессора Беллярминов, Тихомиров и доктор Мор тщетно пытались спасти мне зрение. Я помню и теперь, как мучили меня сильными лампами прожектора, исследуя внутренность глаза. Спустя какое-то время я ослеп и на левый глаз. Решили произвести операцию. С повязкой на опухших глазах меня возили в коляске. Обычно перед завтраком отец вывозил меня к небольшому озеру перед горкой, называемой «Парнасом». Тут в густой тени он приоткрывал мне повязку, но только мутный зеленый свет видел я перед собой.

В одно из воскресений накануне операции отец, по обыкновению, повез меня туда около десяти часов утра. Там пробыли мы около часа. Затем отец двинулся к нашей даче, поправив мне повязку. В это время нам повстречалась небольшая толпа народа, и среди нее священник.

Увидев больного мальчика в повязке, священник отделился от толпы и подошел к нам. Отец мой, лютеранин, не знал, что это был отец Иоанн Кронштадтский.

— Это болящий? — спросил священник.

— Да, батюшка, — сказал отец. — Вот видите, горе-то какое, ослеп мальчик, горящий уголь в глаз попал.

— Ничего, будет здоров, — сказал священник и резко сорвал повязку с моих глаз.

Я увидел худенького небольшого священника, уходящего с толпой. Зрение мое было совершенно ясно и осталось таковым на всю жизнь.

Когда мы вернулись домой, взволнованный отец стал рассказывать матери о происшедшем. Я посмотрел в окно и увидел толпу народа во главе со священником, выходящую из сада соседней дачи.

— Мама, вот этот батюшка! — закричал я.

— Да ведь это отец Иоанн Кронштадтский, — сказала она.