Но сущий ад на душе у опустившегося пьяницы, и лицо его становится мерзко и глумливо. Вот таких-то отверженных восстанавливал неоднократно отец Иоанн, который боролся с этим злом с первых дней своего пастырства. И на это дан был святому при жизни особый дар, который перешел с ним в вечность. Ныне праведному отцу Иоанну Кронштадтскому молятся об исцелении недуга пьянства.

— Батюшка, — в свое время говорил ему один писатель, — я всегда и в настоящее время особенно настойчиво ратую против пьянства и тех, кто спаивает народ водкой. Но находятся люди, которые негодуют на это, обвиняют меня в пристрастности, говорят, что преувеличиваю...

— Пишите, дорогой, пишите! — засверкали вдохновением глаза пастыря кронштадтского. — Больше пишите, я вас благословляю на это! Никого не слушайте и ни на кого не смотрите! Вы получите награду от Господа, если больше будете писать! Нет зластоль великого, нет врагасильнейшего, как народное пьянство. Хорошо делает ваш редактор, что восстает против этого врага Церкви, нравственности, семьи и народа от мала до велика! Ах, знаете ли, я видел доброго, хорошего семьянина, который спился и с ножом бросался на жену, чуть не зарезал ее, а жена такая кроткая, добрая. Только вино, одно вино превратило его в зверя.

Пьянство не только есть непотребство, оно рождает массу других пороков, оно развращает целые деревни и города... Ребенок-идиот оказывается у отца, пившего запоем. Дитя, хронически больное, оказывается, было зашиблено в пьяном виде нянькой. Юноша-пьяница оказывается сыном пропойцы-отца, жестоко бившего детей во хмелю. Чахоточная мать — жертва пьяных оргий мужа. Расслабленный двадцатипятилетний «старец» — герой бесшабашных кутежей. «Нищий-миллионер» — бывший мот и кутила, спустивший наследство разгулом. Надо бороться с пьянством...

В своих многочисленных проповедях отец Иоанн выступал против пьянства с чрезвычайной — даже для него — энергией.

«Никто еще не родился пьяницей, а сделался им в жизни. Конечно, часто наследственное предрасположение играет здесь роль, но корень и причина зла кроются внутри, в нас самих. Если сила веры властна настолько, чтобы поднять со смертного одра, то она имеет достаточно мощи заставить нас пить умеренно, то есть остановиться на той рюмке, после которой мы перестаем носить образ и подобие Божие, приближаемся к животному.

И еще... не бояться, а презирать мы должны врага. Плохой воин, который боится встречи с неприятелем. Если ты будешь бегать от водки, как от властного твоего соблазнителя, то рано или поздно попадешь к нему в лапы...»

По случаю пожара, истребившего девятуючасть Кронштадта, отец Иоанн говорил: «Что навлекло на нас это бедствие? Грехи и беззакония наши! Ибо что ни воскресный или праздничный день, то у нас в городе пьянство, распутство, сквернословие, бесчинные драки, крики, разбои, истинный Содом и Гоморра. Зато после безумного веселья многих встретило великое горе, когда увидели они имущество свое в пламени. За грехи беззаконников пострадали и многие честные люди. Так на нас праведный Господь мгновенно посылает пламень огненный. А мы все не вразумляемся. Все продолжаем воспламенять души адским пламенем страстей. Все продолжаем с крайней неосторожностью играть огнем, этими дымящимися трубочками из бумаги и одуряющего растения и пресерьезно расхаживать с ними по улице, переулкам, чердакам и подвалам. Кстати, уже немного остается непочатых огнем мест. Истинно:если все питейные дома и трактирные заведения в городах в воскресные и праздничные дни будут открыты с утра до вечера и русский народ будет кощунствовать во дни святые, Богу определенные, пить и напиваться, курить и накуриваться — то немудрено, что в какое-нибудь столетие русские сами выжгут свои города.И сколько уже и теперь выгорело их?»

О силе влияния отца Иоанна на пьяниц лучше всего свидетельствуют следующие истории.

Приказчик Лесной биржи А. В., пивший запоем, шел по Обводному каналу недалеко от Варшавского вокзала. Вдруг увидел, что около одного из домов собрался народ. Все говорят: «Иоанн Кронштадтский тут». Но ворота заперты, не пускают.

«Я, — рассказывал приказчик, — был совсем пьян, но захотелось мне увидеть батюшку. Стучу в ворота. «Василий, — кричу, — отвори!» Кричу вроде как наобум, неизвестно для чего, но вижу: отворяют. Впустили меня во двор. Вижу, батюшка идет к карете. Я стал у кареты, отворил ему дверцы, сам стараюсь держаться попрямее. Он взошел в карету и смотрит. А я прошу про себя, мол, батюшка, не говори вслух, какой я пьяница, не оконфузь при всех... и дрожу весь. Потом взглянул ему в глаза, а глаза-то его смотрят на меня не то гневные, но глубокие без конца, чем дальше смотришь, тем глубже... и горят таким огнем, что мне стало жутко. Я за голову схватился: не в шапке, мол, я — так страшно стало. Разгневался батюшка, видно. Потом, верно, смилостивился и говорит: «Зачем, голубчик, пьешь?» Вот с тех пор и не пью».

«Был я в Петербурге довольно крупным серебряником, — рассказывал Петр Ермолаевич. — На тридцать втором году жизни, когда на моем попечении были четверо детей, жена и мать, стал пить запоем. До этого дела шли блестяще: имел капитал, много выгодных заказчиков, в мастерской работало до 25 подмастерьев. Пить начал в компании приятелей, приучаясь с ними просиживать целыми вечерами в трактирах. Я все больше и больше пил, все меньше занимался в мастерской своим делом, скучал в своей семье, дома был зол и раздражителен, перестал следить за заказами. Очень быстро моя фирма потеряла репутацию аккуратной, исполнительной и добросовестной мастерской. Стали отказываться от службы лучшие подмастерья, все пошло к упадку. Из-за этого я стал вообще пить запоем. Мастерская закрылась, я стал пропивать деньги из дома, бил жену и детей. Из трактиров пришлось перейти в кабаки, где водка в два раза дешевле. За два с половиной года от достатка осталось одно воспоминание! Жене удалось как-то уехать с детьми на родину в деревню. Я сделался настоящим нищим в рубище, ночевал под забором или в лучшем случае — в ночлежке. В отвратительных трущобах я встречал таких же, как я, отверженных, голодных, оборванных забулдыг, которые жили раньше не хуже меня, иной и в богатстве...

Лет пять я считался горьким пьяницей. Пробовал служить, но после первого же жалованья исчезал, пропивая его до гроша. Нередко меня встречали с подбитым глазом, трясущимися руками, однажды заподозрили в краже, но до преступления, слава Богу, дело не дошло. Я находился уже в таком состоянии, что должен был просить Бога о прекращении своей никчемной жизни.

Еще во времена своей нормальной жизни я слышал об отце Иоанне Кронштадтском. В одну из минут невольного — за отсутствием даже гроша — отрезвления я вспомнил о нем — совсем неожиданно. И у меня точно что-то упало внутри, так стало весело, радостно на душе, чего я в своем состоянии и предположить не мог. Упал на колени, пытался молиться, но слова молитвы давно были забыты... Я решил сейчас же идти пешком в Ораниенбаум, оттуда как-нибудь пробраться в Кронштадт. Было лето, начало смеркаться. На Балтийском вокзале я решил идти пешком по шпалам. Шел бодро. Все мои мысли человека, вернее, уже почти и не человека сосредоточились на отце Иоанне, которого я никогда раньше не видел. Иногда становилось мне до отчаяния нехорошо, хотел возвращаться назад, но как будто кто мне нашептывал: «Иди».