мог понять того, что произошло потом. Да, было явное

чувство узнавания, да, была непринуждённость в общении,

но ведь он же чувствовал отчуждённость к ней в своей душе,

где было сумрачно и пусто. При расставании Вера сказала,

смеясь:

— Когда я собиралась на свидание с тобой и стояла перед

зеркалом, двоюродная сестра, заметив, что я поправляю

груди, пошутила: «Видимо, они соскучились по мужским

рукам».

Он проклял себя в ту ночь, идя в темноте по знакомой

дороге и повторяя одно и то же: «Все, Юлька, все!» — а

дойдя до родника, вода которого струилась из-под высокого

холма по деревянному желобу, падая с высоты полутора

метров, и даже в самую жаркую погоду была такой, что при

питье от нее сводило скулы, разделся и стоял под этой

струей, пока не начались судороги во всем теле.

На следующий день пришла телеграмма, что Юля

надеется встретиться с ним в областном городе — он не

ответил на нее; затем было письмо, полное сожаления о

несостоявшейся встрече, но и его он оставил без ответа.

Кто бы знал, как он себя чувствовал! Однаяеды, бродя с

ружьем, взятым им у брата, по заливным лугам на другом

берегу реки, он приставил ствол с взведённым курком себе

под подбородок, уверенно дотягиваясь рукой до спускового

крючка, отчетливо понимая, что может на него нажать; и не

было ни страха, ни сожаления, но было также понимание, что

этим он не отделит себя от своих мук. В конце концов он

написал ей обо всем, что произошло, просил забыть о нем,

просил прощения; однако уже тогда, когда он вернулся на

север, письма продолжали приходить день за днем; и только

тогда, когда в ее письме прозвучало явное отчаяние,

выразившееся в одной фразе: «Совесть-то у тебя есть?» —

Виктор отослал телеграмму: «Жди письмо». Он отправил

такое же письмо, как раньше, уже в Ленинград — с просьбой

забыть о нем, с просьбой прощения, а вскоре получил

драматический ответ, в котором не было ни слова упрека, ни

намека на него, но лишь слова утешения и сочувствия,

словно детям, с которыми она работала: «Уронили Мишку на

пол, оторвали Мишке лапу; всё равно его не брошу, потому

что он хороший». Оказалось, что первое его письмо получила

её сестра и не передала ей, сказав позднее, мол, он

обязательно напишет. В каяедой строчке полученного письма

чувствовалась её боль, её мука; она просила его приехать в

Москву, моля о встрече, но он, в свою очередь, просил

больше не писать ему, а на последний телефонный разговор,

самим же заказанный, не пришел, поскольку был до

беспамятства пьян. Потом во сне услышал, словно она

громко позвала его, и это случилось через неделю после их

последнего несостоявшегося разговора по телефону; но что

означал этот вскрик, этот вздох, этот возглас — для него не

было понятно ни тогда, сразу после этого сна, ни сейчас

спустя двадцать лет. Позднее он послал ей телеграмму на

адрес её родителей с поздравлением по случаю дня рождения

и получил ответ: «Будь счастлив, Виктор!» — а ещё позднее

женился на Вере.

Он обошел все значимые и памятные для себя места:

пляжи, где они купались и загорали вместе с её

воспитанниками, где играли в патриотические игры, а

встретившись уже вдвоём, проводили время так, словно были

одни во вселенной: им никто не помешал во время их встреч.

Уже поздно вечером он вернулся в свою квартиру, купив

по дороге кое-что из овощей да из снеди, и сидел в сумерках,

не включая свет, не притрагиваясь ни к еде, ни к выпивке. На

дворе была вторая половина июня, цвели тополя, их пух в

безветренную погоду белым одеялом устилал землю.

Вспоминалось часто (впрочем, это не то слово: он помнил об

этом всегда), как во время цветения тополей, именно в такую

тихую, безветренную погоду, они в отцом возвращались днём

с речки, расположенной в ста метрах под горкой, а