Она ушла, и Виктор быстро уснул, а проснулся уже

поздно утром и, собравшись, пошел на автостанцию,

намереваясь поехать в село родителей Юлии. Он был там к

полудню; а назвав фамилию семьи и то, что они учителя, был

сопровожден к довольно просторному деревянному дому,

называемому в народе «пятистенным», откуда на зов его

ібо

сопровождавших вышла моложавая женщина, недоуменно на

него глядевшая.

— Вы простите меня, может быть, я напрасно вас

беспокою, но для меня это очень важно: я был знаком с вашей

сестрой, как я понимаю, с Юлией. Больше того, любил её, но

получилось глупо, нехорошо получилось: мы расстались.

— Вы Виктор?

Он отвечал удивлён.

— Вы, наверное, зря приехали. Я всю жизнь надеялась

увидеть вас, поглядеть вам в глаза и плюнуть в них. Но

почему-то сейчас я не могу этого сделать, хотя вы —

проклятие всей нашей семьи.

Похолодевший Виктор молчал, не зная, что ответить

женщине.

— Подояедите здесь, я не хочу впускать вас в дом: вы

принесли нам несчастье, не надо продолжений.

«Не ходи по старым адресам», — думал он отрешённо, но

кроме разочарований эта фраза сейчас обещает, очевидно,

ещё и трагедию. В душе было пусто и холодно, когда он взял

листок, что принесла ему женщина, и, развернув его,

прочитал то, от чего больно сжалось сердце.

«Родные мои, простите за то, что я сделала. Я люблю его,

но он не может быть со мной, а я не могу без него. Я люблю

вас, мои милые! Прощайте!»

Он оперся о забор: ноги резко подкосились, словно

потеряли жесткость. С трудом взяв себя в руки, спросил

глухо:

— Когда это произошло?

— Тогда же, в конце сентября, в Ленинграде.

— Кто же мне ответил на поздравительную телеграмму?

— Я. Мне хотелось вас убить, однако хватило сил, чтобы

так ответить.

— Где ваши родители?

ібо

— Их уже нет в живых. Вам не у кого просить прощения,

а я вас не прощу.

Это вы скрыли от нее

то письмо?

ібо

— Да. Надеялась, что она простит вас и что вы будете

вместе.

— Я понимаю вашу неприязнь ко мне, но должен сказать,

что мы были одинаково бестолковы. Однажды мы загорали с

ней где-то в поле, никого кругом не было, целуя её, я

говорил: «Я хочу тебя». Она ничего не ответила.

— Значит, у нее были на это свои причины.

— Где она похоронена?

— Там, в Ленинграде.

— Оставьте мне свой адрес, если можете.

— Зачем вам? — ответила собеседница подозрительно,

но тут же поправилась:

— Я вижу, что вы тоже не балованы жизнью; сейчас

напишу.

Она принесла листочек бумаги; он сложил его аккуратно,

положил в карман и, поклонившись низко, пошел обратной

дорогой, не замечая, что за ним наблюдают из- за заборов, из

окон, из открытых дверей. Теперь он знал, что означал ее

возглас в его сне: быть с ним любой ценой. По дороге ему

встретился «жигуленок», он остановил его и попросил

довезти до Ильинска, пообещав заплатить неимоверно; на

нем и вернулся назад, а вернувшись, уселся в кресло,

закрывшись в своей квартире, совершенно опустошённый. В

душе были боль, холод, абсолютное безразличие ко всему, а в

голове почти полное отсутствие мыслей.

Он не помнил, сколько времени находился в этом

состоянии; но потом вдруг все исчезло так, словно никогда не

было ни этой мучительной боли, ни этого кресла, ни этой

комнаты, а была лесная дорога на берегу реки Обы в

Бургундии.

Отряд приближался к перекрестку дорог; одна из них

вела к монастырю Клерво, основанному святым Бернаром,

памятным Анри тем, что дед и отец часто рассказывали о

канонике, с которым поддерживали при жизни хорошие

1б2

отношения, а самого шевалье в детстве иногда привозили

сюда по случаю праздника или по причине какой-нибудь

болезни. Связь с обителью не терялась и позднее: вот и

сейчас поход, из которого они возвращались, был частично