собой в постели женщину с рельефно выделявшимися в

предрассветных сумерках упругими грудями, своей формой

вместе с сосками напоминавшими шлемы русских витязей,

иногда называемых шишаками. Ещё мало понимая, что

произошло, он узнал её и успел разглядеть в правой стороне

внизу живота шрам, очевидно, от аппендицита. Сознание

было не в состоянии ответить, каким образом Инна оказалась

в его постели, однако он чувствовал эффект присутствия на

осязательном уровне: тело сохраняло память соития,

несмотря на то что разум в ней отказывал. Мутило, хотелось

пить, его била крупная дрожь — это было то, что называлось

1б2

алкогольной абстиненцией, похмельным синдромом; он знал,

что этот ад будет продолжаться минимум двое суток, но

выбор отсутствовал и приходилось терпеть и забыть о

возможности похмелиться. Освобождая затекшую руку, он

пошевелился и тем разбудил Инну, которая, вздохнув

глубоко, открыла глаза и взглянула на него, улыбаясь:

— Здравствуй, милый! Как ты себя чувствуешь?

Виктор молчал, растерянно и, очевидно, вымученно

стараясь улыбнуться, а она, повернувшись, как может

повернуться лишь женщина, потянулась к нему руками,

губами — всем телом, и тело его мгновенно ответило тем же,

устремившись навстречу.

Было уже довольно поздно, когда, освободившись из его

объятий, она сказала:

— Милый! Ты домогаешься меня каждые полчаса, нам

надо отдохнуть. Я устала и хочу есть.

Она встала с постели, стройная, восхитительная, совсем

не худенькая, надела халатик и прошла на кухню, где хлопала

дверью холодильника и звенела посудой. Виктор попытался

заснуть, но всё было тщетно: сон не приходил, к мокрому от

пота телу прилипала простыня; вся вода, стоявшая в

пластиковой бутылке около постели, была выпита, и теперь

нужно было пойти на кухню. Кое-как одевшись, он, шатаясь,

прошёл туда, где около накрытого стола его встретила Инна,

вскинув руки ему на плечи и прильнув всем телом.

— Прости, мне плохо,— попросил он пощады, а она,

словно извиняясь, пригласила к столу.

— Всё, всё!.. Давай поедим.

Они сели за стол, она предложила выпить, но Виктор

мягко отказался, сославшись на необходимость прервать

запой.

— А я выпью: на работу мне завтра, а сегодня у меня

чудный праздник, и я буду праздновать его, сколько мне

удастся.

1б2

Пригубив рюмку с водкой, он поставил её на стол и

облизнул губы, не выпив ни капли, а затем попробовал поесть

яичницу с ветчиной, но тщетно: его тошнило. Встав из-за

стола, вынул из холодильника курицу, предусмотрительно

купленную заранее, решив сварить бульон — единственное

спасение в его теперешнем состоянии; и хотя Инна

запротестовала, пытаясь взять дело в свои руки, он был

непреклонен.

— Прости, милая! Не хочу тебя утруяедать, я сам

справлюсь. Не обращай на меня внимания; мне нужно быть

благодарным тебе уже за то, что ты сейчас со мной, когда мне

так плохо.

Оставив его в покое, она снова села за стол, продолжая

завтрак, но вдруг неожиданно спросила, заставив его

вздрогнуть:

— Ты мне ничего не сказал: узнал ли ты что-нибудь о той

девушке, с которой встречался здесь когда-то?

Он снова окунулся в тот душевный холод, в каком

находился после поездки в село, где когда-то жила Юлия, и

от которого несколько отогрелся в последние часы в

присутствии Инны.

— Она умерла, — сказал он глухо.

— Прости, пожалуйста, — отвечала девушка

расстроенно.

— Она умерла давно, и это произошло по моей вине, но

не надо больше: ничего нельзя исправить.

Виктор вернулся в комнату и снова лёг на кровать; спустя

некоторое время туда пришла Инна и вела себя сдержанно и

ласково, словно пытаясь загладить свою нечаянную вину, но

он и не думал её ни в чём обвинять и был благодарен уже за