Прием «человек под маской», видимо, самый распространенный в фантастике. В классическом рассказе Л.Дель Рея «Крылья ночи» Лъин, житель Луны, выращивает своих потомков на грядке, но при этом мыслит, как человек. И главная линия этического напряжения в тексте проходит вовсе не между Лъином и землянами, оказавшимися на Луне. Главное — это борьба между жадностью Толстяка Уэлша и гуманизмом Тощего Лейна. Лъин легко разгадывает смысл этого противостояния и разрешает конфликт так, что он равно устраивает и селенита, и землян. У Т.Старджона инопланетные обитатели планеты Ксана-ду, дурачащие и подгоняющие под свой стандарт агрессивных инопланетян, тоже «замаскированные люди», только «исправленные и дополненные», совершенные, постигшие высоты этики и одолевшие вершины искусства. В большинстве случаев не испытывает необходимости подчеркивать различия между человеческим и инопланетным разумом X.Эллисон. Его инопланетяне ведут себя вполне по-людски. Например, герой рассказа «Странное вино» не только проживает жизнь обычного человека на нашей планете в качестве награды, но и вспоминает эту жизнь с благодарностью, не удивляясь подробностям земной психологии и земных обычаев.

Второй ситуацией, при которой писателю кажется необходимым вести рассказ «от имени чужака», это создание в тексте псевдоинопланетных сообществ, фактически ничем не отличающихся от человеческих — кроме декларативного заявления автора: «Все это происходит на другой планете». В таком случае писатель может ограничиться наблюдением, что у героев по шесть пальцев на руках (как сделал Б.Шоу в цикле о «деревянных космолетах»), или даже просто заявить, что его герои вообще не отличаются от обычных людей (как поступил Б.Олдисс в трилогии о Геликонии).

Читатель сразу принимает «правила литературной игры». Ведь все понятно: автору понадобилось поставить человеческое общество в нечеловеческие условия, но не слишком хотелось пережевывать тысячу раз использованную ситуацию с затерянной земной колонией или заблудившимся звездолетом. Поэтому без всяких объяснений рисуется картинка инопланетного общества, скопированного с земного.

И пусть даже инопланетяне обладают нечеловеческими способностями, как, например, марсиане Р.Брэдбери — по логике поступков они ничем не отличаются от людей. Особенно в тех случаях, когда автор начинает вести рассказ от имени аборигенов красной планеты. По-людски, жестоко и беспощадно, ревнует муж марсианки Иллы в «Марсианских хрониках». (И совершенное им преступление тоже вполне человеческое.) Легко находит общий язык с землянином из другого времени марсианин в рассказе «Ночная встреча». И уж совсем по-человечески ведет себя Эттил, герой рассказа «Бетономешалка». Чем он отличается от других героев Брэдбери, возмущенных абсурдом, пошлостью и несправедливостью современного мира? Только тем, что он марсианин.

Кстати, в подобных случаях псевдореалистические объяснения совершенно излишни и только разрушают негласный «договор умолчания», существующий между читателем и автором. Когда в цикле о мирах Ойкумены У. Ле Гуин пытается объяснить сходство во внешности и мышлении разумных рас единством их происхождения, это выглядит избыточным и тут же вызывает массу вопросов. Например, почему хейниты, оказавшиеся способными на широкомасштабный проект (расселение своих потомков по галактике), после этого обрекли родственное им человечество на одинокое существование и многовековую мучительную историю? Ле Гуин в своих книгах на такие вопросы старается ответить, но все равно получается натянуто.

Честнее поступать так, как это сделали братья Стругацкие. Они ничего не объясняли, а просто преподносили читателям готовую картину. Те могли соглашаться с ней, могли — нет, но их не втягивали в утомительные объяснения.

Во вселенной Стругацких есть гуманоидные и негуманоидные расы. С негуманоидными разговор короткий — вернее, его просто нет, и возможно, «разумные слизни Гарроты принимают человека за продукт своего невообразимого воображения». А вот гуманоидные обитатели Леониды, Саулы, Гиганды и прочих землеподобных планет на самом деле просто люди. И психологически, и физиологически, да, собственно, со всех точек зрения. Гаг в «Парне из преисподней» ничем не отличался бы от героя из возможного романа Стругацких о путешествиях во времени. Только вытащили бы его на виллу Корнея Яшмаа под Антоновым не с Арихадского фронта на Гиганде, а откуда-нибудь из-под Курской дуги. Гаг нужен Стругацким, чтобы сыграть роль «Кандида наоборот», прибывшего из другой звездной системы на Землю, в «лучший из возможных миров».

У А.П.Казанцева в «Фаэтах» рассказ в большей части глав ведется от лица обитателей взорвавшейся планеты Фаэтон. И хотя фаэты отличаются от землян внешне, по своей психологии они те же люди. Даже в противостоянии двух главных государств Фаэтона, погубивших себя в хаосе ядерной войны, заметны аллюзии с противостоянием двух систем на Земле. Единственное исключение в том, что на Фаэтоне соперничали друг с другом не капиталистическая и социалистическая системы, а две разновидности капиталистических государств: «мягкая» и «жесткая» — Даньджаб, напоминающий США 50-х годов XX века, и Властьмания, похожая на окарикатуренный третий рейх. Под видом инопланетного мира перед нами выступает хорошо знакомое земное общество.

В произведениях Кира Булычёва реализованы сразу обе схемы. Во-первых, инопланетяне появляются в откровенно юмористических или сатирических историях (в первую очередь, речь идет о рассказах из цикла о Великом Гусляре). Иногда явление пришельца из иного мира необходимо для обличения дикости наших сограждан, иногда же рассказ с точки зрения пришельца предстает просто невинной шуткой (вспомним историю появления в Великом Гусляре инопланетянина-осьминожки из рассказа «Разум в плену»).

Во-вторых, под именем инопланетян у Булычёва выступают все те же земляне. Чаще всего эта подмена происходила по вполне понятным цензурным причинам — например, в повести «Последняя война» или романе «Город наверху». Советский фантаст не имел возможности описать атомную войну на Земле, поскольку «коммунистическая партия и все прогрессивные силы мира войны не допустят». Вот и пришлось переносить картину общества, едва уцелевшего после обмена ядерными ударами, в другую солнечную систему.

Итак, промежуточный вывод уже ясен: когда фантаст ведет повествование от имени инопланетянина, то в девяти случаях из десяти он делает это не для того, чтобы смоделировать «реальную» психологию чужака. Нет, он хочет еще раз свежим взглядом посмотреть на человека и земное общество. И только в крайне редких, почти исключительных случаях, писатель-фантаст ставит перед собой сложный и практически неразрешимый эксперимент — пытается вообразить, как реально мог бы мыслить инопланетянин.