Но для Ресту-Влайи аргумент был выбран оптимально. Ее свирепость сразу же пошла на убыль.

— Ты сын триедино совокупляющейся самки, — проворчала она. — Зачем ты на меня напал?

— Я на тебя не нападал, дочь дуры, а убирал твою башку с линии огня. Первый шаровик был твой. И, как ты могла заметить, не вполне обычный шаровик.

— А это был не вполне обычный человек? — она махнула рукой в сторону Байонса.

— Не вполне.

— У вас таких много?

— Предостаточно, — я через силу ухмыльнулся, на самом деле мне было тошно.

— Пожалуй, вы можете выиграть войну, — рассудительно заметила Ресту-Влайя. — И все-таки ответь: возможны еще какие-нибудь нападения?

— Не могу тебе сказать. Думай сама.

— Я понимаю. Сейчас ты огорчен гибелью своего товарища и не хочешь говорить. Можешь оплакать его.

Я не возражал.

Он все-таки был моим солдатом. Проклятая война.

В этой истории с Байонсом было много странного. Можно сказать: сплошные странности. Но, поразмыслив, я пришел к выводу, что полковник разведки в моем лице может все. Даже объяснить необъяснимое.

Первая причина, по которой Байонс-активант мог превратиться в Байонса-человека, была тривиальной: окончание отпущенного времени стабилизации Кванта Аль-Фараби. Величина это произвольная, регулировать ее наши биотехнологи так толком и не научились. То есть можно было предположить, что охлаждение Байонса случайным образом пришлось на те самые секунды, когда Ресту-Влайя размахивала топором. И никакой причинной связи между этими событиями нет.

Вторая гипотеза основывалась на том, что причинная связь есть. Выстрел из лучемета на максимальной мощности, удар топора и (вот что важно) контакт Байонса-активанта с моим кольцом-катализатором на железке топора — роковыми стали именно эти события все вместе или какое-то одно из них.

Пока я размышлял и копал могилу, Ресту-Влайя занималась вот чем. Она с видом следователя из военной прокуратуры разгуливала по, так сказать, месту происшествия и что-то вымеряла. И шагами, и лазерным дальномером. Еще она внимательно рассматривала глубокие звездообразные ожоги, оставленные на стволах деревьев шаровыми молниями.

Наконец она остановилась прямо надо мной и осведомилась:

— Это что за ямка?

— Могила.

— Вспомнила. Вы хороните своих в земле. Руками ты будешь копать до зимы.

— У высокородной есть другие предложения?

— Если бы работал лучемет, были бы. Но я тебе и без лучемета помогу.

Она вытащила из своего костюма приборную панель, при помощи которой собиралась управлять шаровыми молниями.

— Не жалко?

— Игрушка. Дома таких много.

Ее импровизированная лопатка оказалась на удивление производительной. Мы управились довольно быстро. Правда, могила получилась неглубокой, и ее сразу залило водой.

— Мой синтезатор тоже можно похоронить, — некстати брякнула она.

— У меня нет настроения для шуток.

— Ты не понял. Нам теперь нечего есть. А тебе скоро станет нечем дышать.

— Боже мой…

Мне на мгновение показалось, что вот она, ирония судьбы! Байонс все-таки убил меня, полковника-предателя, хотя вовсе и не так, как рассчитывал. Что ж, то-то его душа посмеется.

И тут же, подумав о Байонсе, я осознал, что его останки — это не только тело, но еще и скафандр!

А в скафандр встроен фильтр, который способен жрать местную углекислоту хоть целую неделю, выдавая вполне сносный воздух — правда, почти без азота, но кому он нужен?

При первом поверхностном осмотре я обратил внимание только на то, что скафандр Байонса располосован осколками. Мой сержант, судя по всему, успел надеть кольцо-катализатор, будучи тяжело раненым. (Применительно к активанту корректнее сказать — поврежденным.)

К счастью, его фильтр, в отличие от моего, оказался целым и невредимым.

— Вот эта штука поможет мне дышать, — сказал я Ресту-Влайе.

— Судьба тебя любит.

— Тебя тоже.

Я имел в виду, что выстоять против активанта — это нечто большее, чем везение.

Поняла она меня или нет — не знаю.

Когда мы похоронили Байонса, Ресту-Влайя прикоснулась к моему локтю и сказала:

— Я все проверила. Ты был прав. Твой солдат действительно имел возможность убить меня.

— Стал бы я врать.

— Выходит, ты спас мне жизнь. Зачем?

— Это невозможно объяснить. Единственное, что могу тебе сказать — не от большой любви к тойлангам.

— Хорошо. Давай отдохнем четырнадцать тиков и пойдем дальше.

— Годится.

Не глядя под ноги (везде были лужи, выбирать не приходилось), я лег на спину и сладко потянулся. Ресту-Влайя последовала моему примеру.