Он посмотрел на вещи трезво. Отчетливо разглядел отпечатки своих пальцев на рукоятке пистолета, из которого вышибли мозги Мирковичу. Оперативники легко установят, что за несколько минут до убийства у него с Мирковичем состоялся телефонный разговор. Что касается мотива, тот же Ворошилов мог его легко насвистеть. А потом покрутить у виска пальцем. «Нет, – подумал Цыплаков, – вначале стоит послушать, что мне могут предложить».

Ворошилов набрал номер. Ему оставалось нажать на клавишу вызова. Цыплаков опередил его вопросом:

– У тебя какой тарифный план?

– Хочешь сэкономить мне на исходящем?

– Точно! Я отказываюсь от звонка другу.

Ворошилов сбросил номер и убрал трубку в карман.

– Но от встречи со знакомым ты, надеюсь, не откажешься?

Дверь открылась, и в комнату вошел Сергей Глумов. Он многозначительно кивнул Ворошилову, и тот похожим жестом увел за собой товарищей. Глумов занял место за столом – напротив Цыплакова. А тот по непонятной причине представил себе обстановку в кабинете Мирковича. Почему? Может быть, потому, что именно там впервые увидел Глумова?

– Может, все-таки расскажешь, что ты делал в задней комнате? – запоздало и не к месту, больше идя на поводу у собственных воспоминаний, поинтересовался Цыплаков.

– Что я там делал? – Глумов пожал плечами. Казалось, вопрос Цыплакова не застал его врасплох. – Рассчитываешь на откровенность? Но ты уже по другую сторону стола.

– Разве нужно объяснять?

Сергей усмехнулся, но взгляд его отчего-то потух. У него было неважное настроение, так что про него нельзя было сказать, что он поник, разве что захандрил немного. Еще пара секунд, и Цыплаков подобрал определение: Сергей Глумов, показалось ему, сломался нравственно.

– Задняя комната, – повторил он. – Да я готов был прописаться в ней. Поначалу я не мог объяснить, чем она меня так манила. Мне было плевать на Мирковича, который терпел неудобства. Главное, мне было удобно и спокойно. Наконец ко мне пришло откровение: в той комнате не было телевизора. Даже радио. На журнальном столике лежали газеты, только отсутствовало желание пролистать хотя бы одну. В эту комнату не проникала чернуха. Как не проникал свет с улицы – в ней не было окон. И еще об одной вещи подумал: я бы не променял эту глухую комнату даже на другую с прекрасным видом из окна, но забранного решеткой. Ну, ты понимаешь, о чем я хотел сказать.

Сергей сделал паузу.

– Пару раз я оставался там на ночь. Миркович рисковал, но перечить мне тоже называлось риском. Он просто посетовал: «Тебе хорошо. У тебя нет жены?»

– Да, это забавно. Давай перейдем к делу. Что ты мне можешь предложить? – Цыплаков усмехнулся. – Не партию же в шахматы по новым правилам!

– У меня конкретное к тебе предложение. И начну я вот с чего: не можешь остановить процесс – участвуй в нем.

– Генерал Разлогов проявил интерес к моей персоне?

– Как особо приближенной к Сергею Харламову, – уточнил Глумов.

– На какие гарантии я могу рассчитывать?

– Слова офицера тебе будет достаточно?

Цыплаков рассмеялся Глумову в лицо.

– Настройся на серьезный лад, – посоветовал ему Сергей. – Чтобы не считали тебя придурком. Дураком и умрешь. А гарантии такие: я не собираюсь использовать тебя вечно. Поможешь мне в одном деле, а потом мы разойдемся, как в море корабли.

Он первым протянул руку. Цыплакову ничего другого не оставалось, как скрепить сделку рукопожатием.

Цыплаков снова мысленно издевался над Михаилом Гриневским, представляя его наездником в цирке. Вот он бросает развлекать зрителей и мчит на своей коляске по запруженным улицам Москвы... Цыплаков не знал, насколько был близок к истине, пока не увидел Гриневского. Впервые он, пусть даже мысленно, назвал его стариком. Будто впервые разглядел его лысину, глубоко запавшие глаза, всю его видимую немощность, эту химеру. И пока что не брал в расчет его волю.

Первые слова, которые Михаил Гриневский произнес в этом отделении милиции, были обращены к Цыплакову:

– Как с тобой обращались?

Тот пожал плечами:

– Как с вашим заместителем.

– Харламов уже в курсе. Минуту назад я разговаривал с ним по телефону. Он сказал: «Дело закрыто». Но беды тебе надо ждать с другой стороны.

Цыплаков вопросительно боднул головой:

– Ну?

Гриневский перешел на доверительный тон, что говорило о его внутреннем напряжении: он нервничал. И в такие моменты он осторожно подбирал слова. И сейчас он одну фразу разбил на три.