– Опля, – сухо выразил восторг Ворошилов. – А вот и оружие преступления.

– Не надо! Вы мне его подбросили.

Кто-то заломил ему руки, и на них защелкнулись «браслеты». Цыплакова подтолкнули к стулу и, нажав ему на плечи, усадили на него. Он увидел Мирковича уже в другом ракурсе.

Толпа оперативников расступилась, пропуская в помещение невзрачного человека в роговых очках. Его Цыплаков назвал Парфюмером – потому что первое, что тот сделал, – это склонился над трупом и понюхал его губы.

– Я так понял, зрение у тебя никудышное, – вслух подметил Цыплаков. – Вообще удивительно, как ты нашел дорогу к месту преступления. Когда у трупа не хватает полчерепа, на кой хрен нюхать его губы? Предсмертные слова к ним вряд ли прилипли.

Парфюмер (это был дежурный следователь по фамилии Горбачев) представился по полной и сопроводил свой многозначительный кивок вопросом:

– Фамилия, имя, отчество?

– Миркович Антон Михайлович. Неудачная шутка, – поспешил исправиться Цыплаков. – Но кто я такой, чтобы шутить, да?

– Ты плохо кончишь, – заметил Парфюмер.

С этого момента Цыплакова оставили в покое. Он стал арестованным зрителем, наблюдавшим спектакль под названием «Осмотр места происшествия».

Он увидел двух понятых, но не заметил, как в комнате появился криминалист с фотокамерой. Тот снял пистолет с близкого расстояния, скорее всего, для себя вслух отмечая, что положение частей затвора находится в крайнем заднем состоянии, курок спущен, флажок предохранителя в положении «огонь». Впрочем, его слова не прошли даром – Горбачев-Парфюмер записывал за ним слово в слово, об этом можно было судить по его артикуляции. Он набросал схему местоположения оружия, привязку проводил к двум постоянным ориентирам. Он был пунктуален, чтобы в дальнейшем данные в протоколе имели процессуальное значение.

Цыплакову шили дело. И нитки были крепкие. Кто-то знал причину, по которой его крупно подставляли, сам же не имел об этом ни малейшего представления. Фабулу преступления наизусть знал этот суперблизорукий следователь и несколько оперуполномоченных.

Время летело быстро. Оно было разбито на фрагменты, которые кадрами проносились перед мысленным взором Цыплакова, будто он смотрел на все это действо из окна экспресса...

Оперативники в большинстве своем казались безучастными. Или притворялись. Что это ему давало? Безусловно, что-то давало. Они играли роль, и... Впрочем, они играли с самого начала.

Наконец прозвучала команда: «На выход».

Выйдя из подъезда в сопровождении оперов, Цыплаков демонстративно глянул на свою «восьмерку». Его взгляд не укрылся от Ворошилова.

– Это твоя «баня»? – спросил он. – Ты что, на старость сколачиваешь?

– Ага, – подтвердил Цыплаков. – Ты сядешь за руль?

– Это вряд ли. Прям не знаю, что делать: то ли на буксир ее брать, то ли эвакуатор вызвать.

– Здорово, – похвалил его Цыплаков. – Видать, ты из тех ментов, которые валяют дурака и думают, что это очень занимательно.

Его впихнули в джип, и Цыплаков оказался в середине между двумя операми. Повертев головой и оглядев каждого, он спросил:

– Мне загадывать желание? Или вас по-разному зовут?

– Самое время загадывать, – отозвался тот, что устроился от него по правую руку. – Нас ментами зовут.

Когда джип остановился напротив отделения милиции, Цыплаков увидел у подъезда знакомое лицо майора Бахтина. Тому отвели скромную, но ответственную роль: он только встретился с арестованным взглядом и, отряхнув руки так, как будто сгрыз пригоршню семечек, сел в свою машину. Тут же Цыплакову вспомнился эпизод в кабинете Грина: «Разлогов раскрыл часть своих связей в МВД. Мы затронули интересы управленческой верхушки Минобороны. Нас предупредили». Интересно, Грин поставил в известность Харламова?

Цыплакова привезли в отделение милиции – небольшое, точную копию того, что засветилось в фильме «Убийство на Ждановской», где царил беспредел: пока в одном помещении дежурный насиловал проститутку, в другом его подчиненные расправлялись с майором КГБ. Помещение, где начался допрос, было слабо освещено энергосберегающей лампой, тогда как в камерах для допросов, в большинстве своем, сияла вся иллюминация, какая есть.

Ворошилов тем временем «сервировал» стол. Во-первых, на нем появились пара пистолетов и диктофон.

– У меня есть право на один телефонный звонок, – напомнил о себе Цыплаков.

Ворошилов, к его удивлению, вытащил свой мобильник и приготовился набрать номер. Цыплаков продиктовал ему десять цифр – номер телефона Гриневского.

– Звонишь патрону? – поинтересовался Ворошилов.

– Ага.

– Я набрал девять цифр, и у тебя есть еще время подумать. Когда ты свяжешься с Гриневским, пути назад у тебя уже не будет.

– Говоришь о сделке?

Не сказать, что Цыплаков оживился, но у него появился запасной ход, пусть даже выбирать не из чего. Ворошилов прав: как только он сообщит Грину о своем аресте, ему тут же предъявят обвинение в убийстве и выложат все, пусть даже сфабрикованные, улики.