– Жилье и еда бесплатные, – рассказывал Поветрок Ведомыслу. – Согласно договору князя Олега и императора казна оплачивает нам и расходы при отплытии. Но находиться в Константинополе мы можем только месяц. В город должны входить не более пятидесяти человек, без оружия, торговать на рынке только в указанном чиновниками месте.

– Добавь, – вмешался в разговор купец, прибывший тоже из Руси, – что чиновники сами назначают за наш товар цену, притом самую низкую, а товар византийский стараются всучить залежалый, да не тот, который нам нужен.

– Как это так? – удивился Ведомысл.

– А так. Нам нужны шелка, бархаты, пряности и драгоценности, а навязывают вина, мастику, разные благовония. Зачем нам вино? У нас у самих и медовухи, и пива достаточно, редкий кто заморское вино покупает, разве что состоятельные да избалованные люди. А про мастику и благовония и говорить не стоит, у меня они в лавке на родине до сих пор лежат нераспроданными…

На другой день прибыли толмачи и писцы, стали опрашивать купцов и делать записи на дощечках, покрытых тонким слоем воска. Ведомысл тотчас пристроился рядом, стал заглядывать через плечо. Наконец не выдержал, стал поправлять:

– Почему ты записал «Фефетрох», а не Поветрок? Если дело коснется суда, мой хозяин не сможет защитить себя, его просто не признают хозяином своего товара…

– Откуда ты узнал, как я записал твоего хозяина? – оторопел писец. – Ты что, знаешь греческую письменность?

– Конечно, знаю. И пишу, и читаю по-гречески. И вот здесь записано неточно, ты явно превысил количество шкурок. Значит, пошлину возьмешь больше, чем положено, а излишек положишь себе в карман!

– Ты чего ко мне пристал? – возмутился тот, но все же сделал поправку в своих записях.

– Пиши точно, не придумывай, а то я самому эпарху пожалуюсь! – пригрозил Ведомысл.

– Иди, пожалуйся! – окончательно вышел из себя писец. – Вон он как раз прибыл!

И действительно, на пристани показались рабы, они несли двое носилок. На первых носилках восседал эпарх – градоправитель столицы, на вторых возлегала его жена. Рабы поставили носилки на землю. Эпарх сошел на пристань, а затем по сходням взобрался на один из кораблей. Жена тоже поднялась, шагнула с носилок, оправила на себе одежду и стала лениво посматривать по сторонам. Она была молода и красива, невысокого роста, ладная станом, с живыми глазами и будто точеной шеей. Поветрок следил за каждым ее движением, у него хищно затрепетали лепестки носа.

– Присматривай за товаром, – наконец сказал он Ведомыслу и двинулся в сторону скучавшей женщины. Сначала он, напустив на себя деловой вид, прошелся мимо, будто не заметив ее. Постояв немного у склада, Поветрок развернулся и неторопливо двинулся обратно. Он был уверен, что она следит за ним. В шагах двух он остановился и вдруг взглянул на нее тем страстным, нежным и ласковым взглядом, который, как он знал, наповал сражал любую женщину. И верно: она застыла передним, будто лягушка перед ужом. Он поощряюще улыбнулся ей краешком губ и миновал, не сказав ни слова.

Чуть помедлив, направился к ней в третий раз. Подойдя вплотную, прошептал грудным, воркующим голосом:

– Госпожа, я без ума от тебя.

Она в ответ быстро, страстным шепотом:

– Сегодня после обеда жди возле храма Святой Софии.

Теперь ему наплевать на все! Его будет ждать самая красивая женщина Константинополя! Что ему писцы и прочая шушера! Скоро он им покажет, где раки зимуют!

У Святой Софии ждать пришлось не долго. Подошла закутанная в простое платье пожилая женщина. Сказала негромко:

– Пойдем за мной. Она ждет тебя.

Женщина подошла к одноэтажному кирпичному дому с единственным продолговатым окном на улицу, открыла калитку в заборе, произнесла:

– Заходи в дом.

Сама осталась снаружи.

Внутренне трепеща, он шагнул в дом и увидел ее. Она сидела возле стола в нарядном длинном «коском» платье (купец должен знать самый модный товар!). Он бросил ей на колени лучшие соболиные и горностаевые шкурки, но она на них не взглянула даже, протянула к нему руки и простонала:

– Я истосковалась, ожидаючи тебя!..

Потом он нежно шептал ей на ушко:

– Не забудь, любимая, напомнить своему супругу, чтобы он дал указание не придираться к русскому купцу Поветроку…

Она гладила его лицо, шею, плечи, отвечала, блаженно щурясь:

– Евстахия все сделает для тебя, любимый. Чиновники не только не будут брать поборы с тебя, но и сами принесут на твой корабль дары и подарки…

На прощанье блаженно прошептала:

– Завтра, в то же время…