— Источник информации? — рявкнул майор.

— Крестьянка Тихонова, господин майор! — вытянулся дежурный.

Зинаида Тихонова была вызвана, допрошена и оставлена при штабе заложницей до тех пор, пока не подтвердятся принесенные ею сведения. В то же время рота была поднята по тревоге и почетным, как при встрече знатных гостей, караулом, вытянулась в две шеренги по обе стороны деревенской улицы. Крестьяне, забившись, сидели в избах и, как суслики из нор, выглядывали из окон. Одно из них — в крайней, околичной избе вдруг распахнулось, взвизжало: «Идут!» — и тут же захлопнулось.

Солдаты, как по команде, посмотрели на дорогу и увидели бредущую вразнобой колонну. Впереди, голося навзрыд, шли три беглянки, а за ними, разноцветной толпой, рубахи навыпуск, валили, пыля, партизаны. Втянулись, тревожно озираясь, в улицу, и Лара, сняв шарфик, взмахнула им и поклонилась деревне в пояс.

Вот он, сигнал! Франц Бунге, не спускавший с Лары глаз, тут же сорвался с места и, стреляя и вопя: «Партизаны!» — понесся на другой край деревни. Солдаты, забыв о пришельцах, ошалело переглядывались, не зная, что делать и куда бежать, как вдруг заулюлюкало, загремело, и пришельцы, вмиг вооружившись пистолетами и гранатами, выхваченными из-под рубах, — стенка на стенку — пошли на гитлеровцев…

Схватка была короткой, но беспощадной. Когда все было кончено, из домов с узелками в руках высыпали крестьяне и пестрым ходом двинулись в лес, на «свободную территорию СССР».

Лара Михеенко уходила из деревни последней. Ей перед уходом надо было поговорить с Францем Бунге.

Она нашла его в погребе, где он пережидал бой, как договорились. Они условились о дальнейших встречах и расстались. Она звала его в партизаны, но он не пошел. Он остался там, куда мобилизовала его Коммунистическая партия, среди гитлеровцев. Проводив Лару, он выполз на улицу и затаился среди раненых.

С востока на запад шло Возмездие. На шапке у Возмездия была красная звезда, а в руках автомат ППШ. Европа, встречая Возмездие, спрашивала: «Что значит ППШ?» «Побьем подлеца Шикльгрубера!» — весело отвечало Возмездие и шло дальше, на запад, где в своем логове — Берлине сидел тот, кто носил это зловещее имя…

Камилия Шага, пионерка-разведчица, сидела под сосной-карлицей и, закусив губы, сердито смотрела на своего командира. Не она ли вместе с мамой Елизаветой Казимировной еще там, на Украине, шныряла по фашистским тылам и приносила данные, которым, как уверял ее тот же командир, цены не было? Не она ли потом без мамы, одна проникала туда, куда не могли пройти взрослые, и тоже разживалась бесценными данными? Не она ли готовила отряду пищу? Не она ли, назначенная санитаркой, перевязывала раненых на поле боя? И не она ли, в конце концов, вместе с братом Володей и сестрой Евой в мае сорок третьего дала партизанскую клятву, которая обязывала ее, не щадя жизни, бить Гитлера — Шикльгрубера?

Клятва обязывала, а командир освобождал от этой клятвы. Пусть не буквально, но скажите, пожалуйста, как она могла мстить гитлеровцам, если в отличие от всех не получила ППШ? Все получили, а она нет. «Разведчик, — пробурчал командир, отказав в оружии, — не автоматом воюет, а глазами и языком».

Она не стала ловить его на слове. Мол, языком только трусы воюют, а она не трус… Поняла, что имел в виду командир: язык донесений. Но обида не проходила, и она, просверлив командира черными буравчиками глаз, вдруг утопила лицо в коленях и заревела. Смешно, конечно, ей бы в ее годы по куклам реветь, но у войны не те игрушки, что у мира. И девочки, если прибивались к тем, кто сражался за Родину, не по куклам ревели, а по пистолетам. И надо отдать им должное, добивались своего. Слезы — такое оружие, против которого не всякий устоит. Не устоял и командир Дед. Подозвал ординарца Ваню и велел доставить ему один ППШ. Вдогонку, когда ординарец уходил, кинул:

— Вместе с Божком!

Лицо у Камилии просияло: добилась-таки своего! Одно смущало, при чем тут увалень-великан Божок? А, догадалась, учить стрелять! Он хоть и увалень и не скор на ногу, зато меток на глаз. Фашистов, как белок, в глаз бьет. И силы не занимать. Как-то не сработала мина, подложенная под полотно железной дороги. А поезд — вот он, аукает, пыхтя на подъеме. Плюнуть и уйти? А клятва: «Умереть, но задание выполнить». С ней как? Нет и не было силы, которая могла освободить партизана от его клятвы. Честной силы! Нечестная была, страх. Но трусы не шли в народные мстители. Трусы умирали при одной мысли об этом. У Божка страха не было. Были сила и «лапа» — лом с двумя когтями, которым дерут костыли. Божок надрал, сколько мог, и, освободив рельс, поднатужился и свернул ему стальную шею.

В сводке, секретно переданной потом в штаб партизанских соединений, скромно и кратко сообщалось:

А партизаны, чествуя Божка, повысили его в ранге, рассудив, что содеянное им одному богу под силу.

Явился Божок, неуклюжий и некрасивый, как из дерева рубленный. Не нос, а носище, не глаза, а глазищи, не брови, а бровищи. И только про губы не скажешь, что губищи, потому что одна, нижняя, подкачала и верхняя, большая, нависала над ней, тоненькой, как снежная лавина над хрупкой скалишкой.

Увидев Камилию, Божок улыбнулся, и лицо его из грубого сделалось нежным. Да и как было не улыбнуться и хотя бы улыбкой не польстить самому нужному человеку в отряде. В ком в ком, а в Камилии у всех была нужда: она, коль надо, и бороду подстрижет, и постирает, и драное заштопает, а при случае и на самом раненом дырку от немецкой пули зашьет.

Камилия хотела и умела быть нужной. У других партизан это чувство тоже было развито. Но не у всех хотение сходилось с умением. Доходило до дела, а у них того нет, другого: ножниц, мыла, иглы, бинта… И порыв послужить другим улетучивался, как дым от костра. А у Камилии всегда было все с собой и всегда под рукой. Поэтому она не только хотела, но и умела быть нужной. А уж великану-увальню Божку — тому первому. На нем всегда все трещало и лопалось: штаны, рубахи и даже самые просторные ватники.