Шрифт:
— Коммунист?
— Коммунист.
— Был комсомольцем?
— Был.
— Пионером?
— А как же…
— Спой…
Шушуков опешил:
— Что?
— «Взвейтесь кострами…»
Воля умирающего, и Шушуков нараспев, шепотом продекламировал:
Взвейтесь кострами, Синие ночи! Мы — пионеры, Дети рабочих.Горбоносый, тоже шепотом, подхватил:
Близится эра Светлых годов. Клич пионера — «Всегда будь готов!»Шушуков повел, продолжая:
Будем расти мы! Дружной семьею, Всегда готовы К труду и бою…Но умирающий оборвал, подняв руку: «Верю…» — и, не опуская, притянул Шушукова к себе:
— Зволень меняет пароль… Запомни, Зволень меняет пароль!
Это было похоже на бред, но взгляд, твердый и ясный, утверждал обратное. Не бред, а важное и достойное внимания:
— Зволень меняет пароль… Зволень — наш город… Словакия… Я в детстве — СССР, пионер… Здесь — словацкий партизан… Участник восстания… Немцы взяли Банску-Бистрицу… центр восстания… Я шел в горы… На связь… В горах русские партизаны… Они идут к нам… на Зволень… На помощь… По старому паролю… А пароля больше нет… Его взяли немцы… Под пыткой… Мы узнали, и я пошел… Предупредить… Новый пароль…
Голос умирающего иссяк, как ручей, и Шушуков подумал, что никогда уже больше не услышит его. Не услышит самого главного! Смерть, казалось, взяла свое. Но умирающий не поддался ей. Очнулся и, вспыхнув, как угасающий костер, отчетливо произнес:
— Пароль — «Дунай»… Отзыв — «Волга».
И вытянулся, как человек, безумно уставший и наконец добравшийся до вожделенного покоя.
Шушуков вывалил уголь и, погрузив умершего, погнал тачку из штольни…
Теперь он знал все. За исключением главного — как поделиться своими знаниями с теми, для кого они предназначались.
Его выручил случай: обвал. Рухнула крепь и погребла работающих. Обвал его не задел. Он сам в него сунулся и притаился, как мышь в норе, среди обломков породы. Он знал, откапывать никого не будут. Наоборот, добьют тех, кто, покалеченный, сам выберется из обвала. Кому они нужны без рук, без ног?
Он полз в кромешной мгле, угадывая дорогу по запаху. Свежий, зимний, настоянный на хвое, запах этот врывался в штольню с током морозного воздуха и дразнил свободой. «Вперед, — подгонял он себя, — вперед, вперед, вперед…» И полз, пока по небесной, звездной, и земной белизне не угадал, что добрался до выхода из штольни. Не помня себя от радости, но с оглядкой спустился по склону и, таясь в деревьях, побрел в обход горы.
Овчарку звали Эльза. Как все собаки, она жила в мире запахов, деля их на добрые и злые. Хозяин — добрый, свой запах. Враг хозяина — злой, чужой запах. Он, хозяин, наверное, был пастухом у людей, потому что гонял подобных себе в стаде. И она, Эльза, за пищу и ласку помогала ему стеречь это стадо. Когда случалось, человек-животное отбивался от стада людей и уходил, она по наущению хозяина находила его и загоняла обратно. А если человек не шел и отбивался, нападала на него и загрызала.
Стадо людей жило в загоне за колючей проволокой, а хозяин — в доме, стоявшем поодаль от загона. Эльза жила при нем, тоже в доме, и когда хозяин отдыхал от-пастушеских обязанностей, отдыхала и она. Охранять стадо ходили другие овчарки с другими пастухами.
Утром в день отдыха ее, как всегда, выпускали погулять. Порыскав возле загона с колючей проволокой, она возвращалась обратно. Из дома выходил хозяин, и начинались «уроки злобы».
Из загона во всем брезентовом, на вате, — штанах, куртке, шапке, рукавицах — пригоняли чужого, и начиналась игра. Чужой уходил, а она его догоняла и драла. И чем злее, поймав, драла она чужого, тем довольнее был хозяин. И тем жирнее и мясистее была кость — награда за игру-службу.
Так было и в этот день. Ее выпустили, она обежала загон и хотела уже возвращаться, как вдруг в нос ей ударил злой запах чужого. Она взяла след, как до этого брала другие следы — тех, кто отбивался от стада, и пошла по его запаху, как по компасу.
Высота умаяла беглеца, и Шушуков, забравшись на гребень горы, осмотрелся: где бы прикорнуть? Ночь без сна — это бы еще ничего. Но та же ночь без сна и еды даже его, таежного медведя, оставила без сил.
Шушуков вывернул шапку, спрятав полосатый верх, привалился к скале, скрыв под шинелью полосатые штаны, и отдался дреме.
Его разбудил гром. Старый, добрый гром его детства, беззлобно проворчавший над ним, подростком, задремавшим на пахучем сенокосном лугу. Он проснулся: ни луга, ни лета, ни грома. И он — не подросток. А зима, горы, и он — беглый, пленный — среди гор. Вот только гром… Был гром или гром ему тоже приснился? А говорят, звуки не снятся. Вот же, снятся!
Он тут же отрекся от своего утверждения. Ворчал не гром, а овчарка, сидевшая поодаль от него, через расщелину, и злобно пялившая на него плошки глаз.