…Мы спрашиваем себя, почему погибла Византия, поставившая самые великолепные храмы Господу, одарившая православие всей полнотой и красотой богослужения, заветами святых отцов, истинами святых Вселенских соборов, великими подвижниками, благословенными монастырями, – что сказать на это? Создавшая иконы, истребляла иконы и защитила иконы. Разгадавшая самую непостижимую тайну Творца о Троице, увенчавшая свое благочестие радостными откровениями о Богородице, о Заступнице… Но разве не плакал Господь, когда василисса Ирина, ради самовластья, выкалывала глаза сыну Константину? Не в крови ли была выкупана с самого начала династия Василия Македонского [89] : сначала Василий убил своего соперника Барду, а потом и благодетеля василевса Михаила III? Не содрогались ли святые гробы преподобных и блаженных во времена гонений и убийств святейших патриархов? Не вздыхало ли Небо, созерцая, как святейшие патриархи предаются утонченному чревоугодию и благословляют василисс на убийство их багрянородных мужей и детей?

Разве не для каждого из нас сказал Господь: «Всякий, кто слушает Мои слова и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот, и он упал, и было падение его великое».

Разве не для василевсов сказано было это? Где их дома? Где их багряные сапоги?

Все, что из песка, стало песком. Лжеслава, лжемогущество… и само золото их тоже стали песком. Их царства – только звук. И для большинства людей эти звуки все равно что треск кузнечиков в траве.

Разве не нам и разве не для василевсов сказано Господом: «Я есьм хлеб жизни». А что мы вкушаем? Что вкушали василевсы? Обернитесь, где их великие царства? – песком засыпало. Где изумившие мир дворцы? – травой поросли.

Не нам ли сказано Господом, – и не есть ли василевсы и правители одни из нас? – «Да взыщется от рода сего кровь всех пророков, пролитая от создания мира… Ей, говорю вам, взыщется от рода сего!»

Где прекраснолюбивые греки, где поклонявшиеся плоти римляне, где византийцы, давшие миру святых отцов Церкви, столпников и творцов божественных песнопений?

Знаем, знаем уроки Господа Творца. Еще как знаем, живем, словно неведающие, ходящие во тьме… А иные же из нас поклонились тьме и злу. От тьмы, от зла ждут земных наград. Но ведь свет от Света, а от тьмы тьма. Слово от Слова, а от безмолвия скрежет зубов.

Поиски монаха, передавшего письмо об откровении ему скорого конца василевса, ничего не дали. Тогда Никифор уединился в своей излюбленной резиденции на берегу Босфора. Новый дворец был выстроен рядом с Вуколеоном. Название жилище василевсов получило от мраморной скульптурной группы: огромный лев терзает огромного быка.

Никифор целый день провел в молитве, в затворничестве, ждал, когда привезут монаха Прокла, единственного обитателя скалистого островка.

Проклу дали новую рясу, прежняя на нем истлела, и аскет радовался обнове, как дитя.

Никифор пал на колени перед подвижником.

– Прости меня, грешника! Смилуйся, открой, какая смерть меня ждет? Неужто я, воин, паду от руки женщины?

– Нет, – сказал Прокл, улыбаясь и поглаживая свою рясу. – Ты умрешь от руки соотечественников, но от мужских рук! От мужских!

Ничего более не добившись, василевс отправил аскета на его скалу, снабдив шубой из черно-бурых лис да новой сетью для ловли рыбы.

Прокл, прощаясь, одарил Никифора пригоршней камешков, обыкновенной галькой, но сказал серьезно:

– Вот твоя стена.

Василевса осенило:

– Стена? Надо огородить дворец стеной! А камешки – в стену.

Тотчас пригласил архитектора, которому наказал обнести дворец каменным поясом на случай осады, а чтобы громоздкое сооружение не было вовсе бесполезным, предложил разместить в стене конюшни, пекарни и всяческие кладовые, хранилища, погреба.

Успокоенный Проклом, отведшим подозрение от Феофано, Никифор вздохнул с великим облегчением. Но теперь он думал о том, кто желал опорочить василиссу. Врагов множество, но мысли Никифора упрямо возвращались к святейшему Полиевкту [90] . Полиевкт монах с отроческих лет, но Никифор не мог забыть звенящего ненавистью взора святейшего, когда тот, являя свою власть, загородил ему вход в алтарь на глазах всего синклита, на глазах народа в торжественный час венчания с Феофано.

Грех второго брака, разумеется, должно смыть епитимьей. Сугубой епитимьей. Полиевкт был прав: ведь вдовец Никифор венчался с вдовицей Феофано, которая даже положенного траура не соблюла. Впрочем, не по своей охоте, а по воле опять-таки василевса. Но Богу Богово, а кесарю кесарево. Кому как не святейшему следует принимать на себя чужие грехи, тем более грехи василевса.

– Полиевкт! – размышлял Никифор вслух. – Полиевкт!

У самого рыло в пушку. Смерть Константина Багрянородного, смерть василевса Стефана подлая молва увязывала с именем Полиевкта. Никифор верил: подлая. Монахи и церковные власти ценили Полиевкта за жизнь скромную и даже скудную для столь высокого иерарха, за мудрость в делах.