– Что-то ты нынче скупо кормишь! – сказали солдаты пекарю, не найдя того, кто им был нужен.

– Каков василевс, таковы и гулы в животе, – дерзко ответил пекарь. – Пусть дети перейдут улицу и попросят хлеба у моего соседа. Он вдесятеро богаче меня, печет самый лучший хлеб.

– А ну, кыш! – погнали солдаты детей к богатому пекарю. – Поглядим, прав ли ты, бедняцкий да солдатский хлебопек.

– А кого вы ищите? – спросил тот.

– Славянина. Певчего… Его кормили лучшим хлебом, а вот – сбежал.

На другой стороне улицы раздались веселые крики. Дети бежали россыпью, а за ними с метлами гнались служители богатой пекарни.

– Видели? – спросил бедняцкий хлебопек.

– Видели, – сказали солдаты, купили хлеба, посокрушались дороговизне и ушли.

Баян выбрался из укрытия. Пекарь посмотрел на него серьезно и спокойно. Дал целый хлеб из монастырского.

Надо было уходить, но Баян увидел, что подъехали на осликах продавцы дров. Подождал, пока они сгрузят хворост, и ушел с ними.

Продавцы дров везли свой все еще очень нужный товар на Босфор, в дом какого-то патрикия… Одна повозка была нагружена углем из дорогих пород дерева для жаровен.

Дворецкий показал взглядом на Баяна, чтобы он, чистый, в нарядном платье, занес корзину во внутренние покои.

Владелец дома, человек в летах, был в шубе из черно-бурых лисиц, накинутой на плечи, укрыт пологом из голубых песцов. Сидел на ложе из кости слона, с ободками из чистого золота, в руке он держал перо, кончик которого покусывал.

Баян зашумел углями, пересыпая в серебряные тазы, стоявшие возле двух жаровен.

– Тише! – зло зашипел комнатный слуга. – Господин сочиняет послание.

Патрикий вскинул глаза на Баяна и тотчас ушел мыслями в себя, провел левой рукой, длиннопалой, ослепительно белой, по мраморному своему челу и снова посмотрел на Баяна, но уже глазами, в которых был вопрос и какое-то воспоминание…

Торговец дровами остался доволен платой и дал своему нечаянному помощнику монетку за труды. Баян оглянулся, заметил движение среди дворни и кинулся бегом обратно в город.

Ему снова повезло. По дороге двигалась толпа людей. Люди были сердитые. Они шли на центральную площадь выразить недовольство дороговизной хлеба.

И снова Баян очутился на колоннадной улице. Здесь толпа сливалась с другой толпой, и все устремились на площадь к Большому дворцу. Баян не пошел. В толпе много соглядатаев, могут схватить, а ему надо было, изловчась, увидеть солдат из охраны василевса, варягов, славян. Эти не выдадут, отведут к отцу.

Ведь именно его товарищи увидели Баяна в храме Софии и на другой день привели отца и спросили:

– Что это за чудо, Знич? Это же второй ты!

Славяне называли друг друга старыми языческими именами, хотя все они были крещены по настоянию василевса и получили заступников на Небесах. Отцу досталось имя не такое звонкое, как прежде, но тоже выразительное: Уриил, что означает «свет Божий». Уриил был велик у Бога, архангел.

…Баян, набравшись духу, перебежал к лавке с книгами. Место шумное. Сюда приходили поспорить и послушать не только любители книг, но и сочинители и философы.

Громче и жарче других спорили два монаха против седого старца и пятерых его то ли сыновей, то ли учеников.

– Зачем искать место Рая?! – сердился молодой монах с оттопыренными ушами. – Господь, изгнав Адама и Еву, покрыл сие священнейшее место покровом Своей Божественной тайны. Ведь в Раю растет древо жизни! Потому и поставлен на тех путях Херувим с огненным мечом.

– Где ты видел на земле Херувимов?! – горестно всплеснул руками спорщик-старец. – Библия – книга священных символов, книга, дающая тот или иной образ для вразумления человека, для поиска своего места под солнцем, – под Богом, если тебе угодно, – и среди подобных себе. Вспомните Гесиода! Великий наставник и поэт так говорил: после сотворения человека наступил золотой век, бесценный дар бессмертных…

– Гесиод не знал Бога! – возразил монах, сверкая глазами.

– Да, он не знал Саваофа. Он называл создателем мира Крона… Но Гесиод говорит о том же, что и Господь. Мы в Библии читаем: «И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал бы жить вечно». Это об утерянной простоте жизни, о золотом веке. Гесиод говорит несколько иначе: «Человеческий род вел тогда жизнь богов, свободную от мучительных забот, чуждую труда и печалей».