На краткий миг мне показалось, что мы колеблемся на грани открытия чего-то такого, что мне очень хотелось бы знать. Но момент ушел, и разговор перетек в русло послеобеденной говорильни. Отец очень любит потрепаться о винах. По мне так глупее занятия не придумаешь – все равно что отслеживать прибытие и отбытие поездов и записывать номера локомотивов. Я, конечно, и сам не прочь пропустить стаканчик-другой, но особого почтения к напиткам не испытываю: никакая это не христова кровь. Кстати вспомнился забавный случай, как мы с приятелем – а надо заметить, парень был из семьи католиков-ирландцев, – так вот, мы прокрались к алтарю и стибрили бутылочку вина для причастия. Сразу скажу, пойло было – настоящая отрава, и мой дружбан изрек такую вещь – мол, он теперь знает, в чем заключается таинство пресуществления: в том, чтобы превратить дешевое вино в напиток, который человек станет пить по доброй воле. Впрочем, пересказывать этот эпизод своему другу-священнику я не стал – из боязни задеть его за живое.

Но вот мы замедляем ход: впереди патруль. Патрули навевают мне недобрые воспоминания. Ладони взмокли, во рту пересохло, а виолончелист, похоже, и в ус не дует. Посреди дороги – машина; в ней зябко ежатся полицейские. При виде нас они выходят из автомобиля.

Священник глушит двигатель, и «рено», немного прокатившись, останавливается, словно бы по своему усмотрению. Мой спутник тем временем всем корпусом подается назад и начинает шуровать в сваленных на заднем сиденье вещах. Извлекает на свет божий бутылочку вина, достает из кармана простенький штопор, известный под названием «друг официанта». Пара ловких движений – надо сказать, рука у моего попутчика набита, – и пробка выскальзывает из горлышка. Старик выходит из машины, здоровается с полицейскими; не успеваю я моргнуть глазом – они уже стоят чуть ли не в обнимку, в снежной жиже и угощаются винцом прямо из горла.

Виолончелист манит меня пальцем, приглашая присоединяться к ним, и передает бутылку. В итоге и я выпил. Надо сказать, букет богатый. Я глотнул залпом, как пиво, и потом еще минут пять во рту взрывались новые оттенки вкуса. Полицейские со священником болтают как давние приятели – совсем не похоже на проверку документов. Причем говорит-то в основном страж порядка: мой друг слушает его, склонив голову набок и с пониманием кивая. Но вот первую бутылку уговорили, виолончелист достает еще одну и, не раскупоривая, вручает полицейским. Те возвращаются в машину. Мы садимся в «рено» и трогаемся в путь.

– Как вам вино?

– Отличная штука.

– Некоторым оно кажется терпким, а я в таких случаях говорю: подождите, пока оно выстоится, дозреет и крепости наберет. Вы со мной согласны?

– Наверное.

Мне куда интереснее узнать, как обошлось без неприятных вопросов и почему мной никто не заинтересовался. И вообще, похоже, полицейских тем собеседники даже не касались.

– А что, на мой счет вопросов не было?

– Ни одного. Видите ли, у людей своих проблем хватает. – Священник взглянул на меня с улыбкой, и машину швырнуло в сторону. Вина мой друг хлебнул порядком, и я очень надеюсь, что зрелый букет еще не признак высокой крепости. – А что, интересно?

Интересно ли мне, о чем болит голова у полицейских? Не слишком.

– Ага. Поделитесь.

– Тот, тощий и лопоухий, не находит себе места из-за того, что жена не ложится с ним в постель. Она предпочитает спать с детьми – говорит, малышей мучают ночные кошмары. Да только он уверен, что она просто его расхотела, вот парень и мается, бедолага, не знает, что ему делать.

Да уж, разговорчики на посту.

– И что вы ему посоветовали?

– Спросил, нет ли у жены хорошенькой сестрички.

– Да что вы!

– И знаете, что выяснилось? Действительно есть такая. Он ее вовсю обхаживает, и та, надо сказать, очень даже не против. Да только, понимаете ли, в чем беда… С сестрой у него не получается. Вот такая загвоздка.

Да уж. У меня глаза из орбит вылезают.

– А вы что?

– Подарил ему бутылочку мавруда, посоветовал распить ее на двоих, трижды произнеся хвалу святой Деве Марии, и благословил.

– Какой же вы нехороший священник! – А сам смеюсь, не могу удержаться. – Да вы просто злодей. Бог вас накажет.

– Вы сами только что доказали, что Бога не существует.

– Верно, ваша правда!

Вот так мы снова вернулись к дискуссии о существовании Бога. На хмельную голову рождаются удивительно здравые мысли, и мы, воодушевленно обмениваясь взглядами на природу божественного, летим навстречу следующему проявлению реальности.

– Может быть, мой Бог, в которого я верю, совсем не тот, в которого не верите вы, – говорит священник. – Так что если бы вы показали мне своего Бога, я бы согласился, что его не существует, и показал бы вам своего, и вы бы согласились, что он существует. И тогда получилось бы, что мы оба правы.

– Неплохо придумано.

– Поделитесь, какие ассоциации рождает у вас слово «бог».

– Для меня Бог, – начинаю я, – это вроде как великий экзаменатор, и данная им жизнь – один сплошной экзамен.

– Ну, в это я точно не верю.

– Что же тогда вы подразумеваете под Богом?

– Мой Бог – это вы.

– Я?

– Нуда.

– Как это понимать? Я создал вселенную? Вы мне поклоняетесь?

– Да, и еще массе всего остального. Видите ли, мой друг, ваша ошибка, да будет мне позволено указывать вам на ошибки, состоит в том, что вы считаете Бога отдельным индивидуумом. Если вы на секунду задумаетесь, то поймете, что этот образ был придуман для детишек: Бог – отец. Истинную божественность невозможно загнать ни в какие рамки. Ее вообще невозможно охватить или объять. Бог – никак не меньше чем все сущее, включая вас.