– Выходит, я никакой не Бог, а только его крохотная частица.

– Ну, что я говорил! Опять же детское представление о Боге. Вы представляете себе этакую сущность, которая, если можно так выразиться, обладает свойством размера. Без сомнения, она весьма велика, но все равно ограничена и неделима. А мой Бог – отнюдь не такой гигант. Скажем, представьте себе огонь. Бог – огонь. Тогда я – огонь, и едем мы по огненной дороге, над нами проплывают огненные облака. Все-все-все вокруг состоит из огня. И я вам говорю: вы сами – огонь. А вы отвечаете: никакой я не огонь, а только его крохотная частица, так?

– Но я же действительно не огонь.

– Не огонь, конечно. Вы – жизнь.

– Я – жизнь?

Он кивает, не сводя глаз с дороги.

– Вы – жизнь.

– Я – жизнь. – Прикольная формулировка. – Мы обычно говорим: «Я жив».

Старик пожимает плечами: тут суть не в построении фразы.

– Вы живы, и вы – жизнь. Вы воплощаете в себе все сущее на Земле, значит, вы – Бог.

– Ладно, тогда, если я Бог, для меня нет ничего невозможного.

– Разумеется. Если только вы знаете, чего хотите.

Вопрос на засыпку. Хочу, чтобы мужчины завидовали, а женщины любили, как говорится. Мечтать не вредно.

– Сомневаюсь.

– А почему нет? Такое уже случалось.

– Когда это?

– Когда вы с отцом катались на велосипедах.

Да уж, после того как меня объявили Богом, столь приземленный довод разочаровывает.

– И всего-то?

– Как же вы не поймете! – Священник гневно хлопает ладонью по рулю. – Жизнь! Радость! Чудеса! Приключения! И все это под боком, среди родных и близких! В своем кругу.

– В Кругу иных.

– Да! ДА! – Неровен час вообще руль оторвет. – Что такое месса? Это разделение трапезы. Это наша тайная вечеря. Мы ликуем во славу воскресшей жизни. Она в прямом смысле поднимается из мертвых! И если все мы и каждый из нас в отдельности есть жизнь, тогда мы ежечасно живем и умираем. Чего же нам бояться?

– Вы еще скажите, что мы все Иисусы.

– Вот именно! Все и каждый! Задайтесь вопросом, почему предание об Иисусе Христе так популярно. Младенец в яслях. Умирающий на кресте. Мы рождаемся, как он, и умираем, как он. И, ко всему прочему, он Бог. Теология трактует инкарнацию как воплощение божественного во плоти. Et incarnates est. Как мы молимся на мессе? «И он родился во плоти от Святого Духа и Девы Марии, и принял образ человеческий».

Старик перехватывает мой непонимающий взгляд.

– Да слова и не важны. Возьмите благодать небесную. Взгляните на Иисуса Христа, это Бог в человеке. Таким можете стать и вы. Вот вам власть! Вот вам слава!

Совсем разошелся.

– Что же, призываете всем на крест лезть?

– А как иначе? В жизни все надо испробовать: и кнут, и пряник. Страдание – это тоже праздник.

– Я бы предпочел праздники без страданий.

– Эх! Вы молоды. «Радость обременяет. Горе разрешает от бремени». Это ваш поэт сказал, Уильям Блейк.

С поэтами не поспоришь. Я умолкаю.

– Знаете, а ведь между нами есть одно различие, – прерывает затянувшуюся паузу старик. – Мы находимся на разных этапах пути. Вы еще только в самом начале, а я уже прошел отмеренное.

– То есть? Собираетесь на тот свет?

У меня это вырвалось по легкомыслию, но священник утвердительно качает лысой головой.

– Да, и очень скоро. Может быть, даже сегодня вечером.

– Как?!

– Если я все правильно понял.

– Вы хотите покончить с собой?

– Нет, что вы. Я, наверное, обойдусь и без этого.

– Как так?! Почему?

– Долго объяснять.

Перспектива собственной смерти, похоже, нисколько не смущает старика.

– Вы хотите умереть?

– Хочу ли я умереть? – Он погружается в задумчивость. – Правильнее было бы ответить, что нет. Да только я по жене соскучился. Скорее бы к ней.

– Думаете, вы встретитесь с ней после смерти?

– Скажем так, надеюсь. Горю нетерпением, страшно любопытно.

При этих словах мне вспоминается отрывок стихотворения, которое я читал по просьбе одного старика.

Там еще был Экхард со шлюхами. Память удержала несколько строк, и я произношу их вслух:

Чу! Слышишь сердца гулкий стук?

Я тороплюсь к тебе, мой друг.

И как бы время ни текло,

Возле тебя склоню чело.

Виолончелист пускает слезу.

– Может, остановите машину?

Он глушит мотор и сидит, хлюпая носом, а я не знаю, что ему сказать и как помочь.

– Загадка, – говорит он, сморкаясь в ветхий носовой платок. – Загадка.

– Точно.

Думаю, хватит с него моих вопросов.