«Готовы, Георгий?» — услышал я голос Лики.

Голос пришел вовремя и напомнил мне о работе, не дал потерять контроль над сознанием. Я должен был приступать к Замещению.

Так… Что у нас первое… Норвегия…

Где-то на другом конце Вселенной Лика крутанула глобус. Ее пальчик зашуршал по бумаге.

«Польша», — услышал я. Собрался.

Зимний гул ветра в Лодзьских лесах, реки, холмистые, вспаханные до горизонта поля пришли издалека, или я пришел к ним. Встал покорно, отдал себя на созерцание. Леса взглянули искоса, поверили. Согласились пойти. Уснувшие, не топленные с осени хутора расправили плечи, стряхнули иней с изгородей. Мне нужно было немного, только заполнить проем окна, но никогда не получалось ради одного проема принести лишь маленький кусочек пейзажа. Ради высохшего черного деревца в километре приходилось тащить леса, хутора, окраины городов.

Принес. Выдохнул. На первый взгляд, картинка почти не отличалась, и все же это была уже не Норвегия.

Поля под снегом лежали иначе, небо было ниже.

— Итак, — послышался голос профессора, — что же мы видим? Норвегии — как не бывало. А что это у нас?

— Белоруссия… Или Польша, — пробормотал Андрей Петрович.

— Польша, Польша, можете не сомневаться!.. И что? Как вы себя чувствуете?

— Хорошо… Покойно…

— Вот видите! Выкинули вашу Норвегию — и ничего не поменялось! И забудьте вы про нее, эка невидаль! Давайте дальше!

«Зима», — шепнула, как будто на ухо, Лика.

Негритянка целовала меня, скользила кожей, но я был предельно собран. Замещение только начиналось.

Зашумели листья, солнце выглянуло из-за туч. Крест от рамы лег на потолок. Повеяло июнем. Белый цвет нехотя стал таять и уступать место зеленому. Мир в окне играл со мной, как стереоскопическая открытка: повернешь в одну сторону — еще снег, в другую — трава. Я собрал все силы и удержал открытку в крайнем правом положении. Черное деревце вдали покрылось кроной. Медоносные пчелы взяли старт на сиреневый островок на краю поля.

— Лето, — ласково пропел Андрей Петрович.

— Конечно, лето! — отозвался Охтовский. — А что же еще! Тепло, хорошо!.. Раньше вы его представляли в своих мечтах?

— Нет, ни разу…

— Ну и что, плохо?

— Не плохо… Покойно…

— О чем и речь! Сколько лет носились со своей зимой, а мы ее раз — и заместили! Ничего не поменялось!!!

Негритянка окутывала меня нежностью, красотой и восторгом, но я все же умудрился повернуть голову влево. Ухо на мгновение очнулось от поцелуев, я услышал далекий родной голос: «Бревна!!!»

Я уже и сам пристально смотрел на стену. Вспомнил деревню неподалеку от нашего научного центра, чудом сохранившиеся одноэтажные домики, которые, конечно, были не совсем мазанки, но очень похожи. Стены изнутри шли волнами, белая известь играла на солнце. Я сосредоточился и перенес их сюда. Слева… Справа… Бревенчатая кладка ушла прочь. Мы были в Польше, летом, ни в какой не в сторожке, скорее, в недорогом дачном домике.

«Шкура», — услышал я шепот Лики, а может, и сам подумал. Ведь когда шепот, не всегда можно определить, мужской он или женский.

Так было сладко тонуть в этой шкуре, быть поверженным животным на теле другого поверженного животного, вдыхать запахи кожи и шерсти, но я помнил главный постулат теории Охтовского: нет ничего незаменяемого. Нас губит вера в исключительность выбранного предмета. Замени его — ничего не потеряешь. Ни красоты, ни нежности, ни восторга! Секрет в том, что менять надо не целиком, а по частям. И сейчас очередь была за шкурой.

Усилие воли — и я заменил ее на кровати (а стало быть, в голове пациента) на классические черные простыни, какие бывают в романтических мечтах всех нормальных людей.

Андрей Петрович блаженно застонал.

— Понимаю вас, как мужчина, — отозвался Охтовский, — ну и что, стало хуже?

— Нееет!!!

— И я про то же! Никакой разницы! Так тоже хорошо! А сколько лет себя мучили!

Негритянка припечатала меня к простыням, уперлась рукой в сердце. Предстояло самое сложное. Не хотелось на нее смотреть, но в данном случае (то есть когда речь шла о замещении одушевленного объекта), не смотреть было нельзя, метод Охтовского не сработал бы.

Она впилась в меня взглядом, двигаясь неторопливо, давя на сердце все сильнее. Сосредоточиться и найти где бы то ни было на Земле замену ей было сложно. Раствор подействовал, раствор был хороший, но, кроме него, еще же и я есть! Мои собственные силы! Пока я был человеком, душа которого здесь и не разъята на атомы, я не мог не то что Заместить негритянку, но даже оторвать от нее взгляд.

Но мне надо было это сделать! «У Надо нет Зачем», — вспомнил я девиз доктора Охтовского и наполнил ее глаза голубым.

«Георгий!» — услышал я легкий хрустальный голос, и это придало сил. Зрачки девушки засияли небесным цветом, волосы посветлели. Она усердно давила мне на сердце, но не раздавила его, а добилась обратного. Оно только забилось сильнее, чувства, уже не связанные ни с каким раствором, проснулись. Я зажмурился, схватил за сердце негритянку, она вскрикнула. Яркая вспышка ослепила нас, а когда я снова смог видеть, то передо мной была обычная девушка: может быть, не такая экзотическая, не такая стройная, блондинка. Может быть, даже не крашеная.