Харон шел тяжело, меч оттягивал ему руку, и держался ланиста преувеличенно прямо. Пустотник покосился на приближающегося человека, хмыкнул нечленораздельно, отслеживая взмах, и в это растянувшееся мгновение я увидел то, что бросило вчера Кастора от барьера.

Удовольствие, скользкое животное удовольствие от трепыхания жертвы, уже обвитой толстыми пульсирующими кольцами, от укусов ее игрушечных, никчемных - зверь выглянул на секунду из-за двери, зверь жадно облизывал губы раздвоенным языком - и я понял, почему бои провинившихся бесов с Пустотниками проводились при закрытых дверях, и обязательно один на один.

Узкая ладонь впечаталась в лицо Харона, в бессчетный раз сбивая его наземь - и я ударил в приоткрывшуюся дверь всем телом, выдергивая из-за плеча родной Лисиппов трезубец...

Ударил - и попал.

Пустотник рухнул на песок, чуть не придавив собой откатившегося Харона. Я перехватил трезубец для решающего выпада, и в следующую секунду дверь внутри Пустотника распахнулась окончательно - я ощутил, как он пытается сдержать ее неукротимый напор, зажимая рассеченную грудь - и пропасть позади двери перестала быть пустой.

С песка вставал Зверь. Плоская, ухмыляющаяся физиономия, утонувшие под низким лбом глазки, розовая пасть с узким длинным язычком и белоснежными клыками. Тело, закованное в зеленоватую чешую с металлическим отливом, прочно покоилось на треугольнике мощных лап и мясистого хвоста. Передние лапы были кротко сложены на груди и выглядели обманчиво хилыми по сравнению с могучим постаментом. По клиновидной груди текла густая кровь.

Безумие снисходительно похлопало меня по плечу и выжидающе уселось в первый ряд партера.

Зверь сделал шаг в сторону, мимоходом наступив на лежащего Харона, Реализовавшего, наконец, свое Право на смерть. Затем ящер оглядел задохнувшиеся трибуны и повернулся ко мне, топорща теменной гребень.

Его чешуя вкрадчиво зашуршала, и в ответ в моем мозгу зазвучал грозный, нарастающий шорох, шелест, бормотание тысяч осенних листьев... На этот раз голос Зала Ржавой подписи не нес с собой видений. Может быть, видения сумели стать реальностью?..

Нет. Просто видения стали воспоминаниями.

Просто рядом со мной, перед немигающим взглядом Зверя, молча встали те, которые Я. И я ощутил их тяжелое дыхание.

Тот, который БЫЛ Я, не боялся. И страх ушел. Совсем.

Тот, который БУДЕТ Я, не умел ненавидеть. И ненависть умерла. Совсем.

Тот, который НЕ Я, не хотел умирать. И больше не осталось ничего. Совсем.

Зверь легко мог справиться с человеком. С бесом. И даже с другим зверем. Но сегодня перед Зверем стояла Пустота. И эта Пустота - убивала.

Я поднял трезубец на уровень лица и медленно двинулся по дуге западных трибун, стараясь оставлять центр строго по левую руку...

3

Все, что в мире нам радует взоры - ничто.

Все стремления наши и споры - ничто.

Все вершины Земли, все просторы - ничто.

Все, что мы волочем в свои норы - ничто.

Что есть счастье? Ничтожная малость. Ничто.

Что от прожитой жизни осталось? Ничто.

Был я жарко пылавшей свечей наслажденья.

Все, казалось, - мое. Оказалось - ничто.

О невежды! Наш облик телесный - ничто.

Да и весь этот мир поднебесный - ничто.

Веселитесь же, тленные пленники мига,

Ибо миг в этой камере тесной - ничто!

Гиясаддин Абу-л-Фатх Хайям ан-Нишапури

4

...Когда я пришел в себя, то обнаружил, что стою на коленях, упираясь руками во что-то мягкое и стонущее. Этим чем-то при ближайшем рассмотрении оказался лежащий ничком Пустотник. Раненый. Чуть поодаль валялся сломанный трезубец и исковерканное тело ланисты Харона. Голова его осталась почти цела, если не считать разорванного уха, и черные брови резко выделялись на фоне белой окаменевшей маски с заострившимся носом. Красные следы от пощечин умерли вместе с Хароном.

Бесконечно долго я вставал, и встал, и опустил взгляд. У моих ног корчился ответ на многие вопросы. Я наклонился, подхватил обмякшего Пустотника, взвалил его себе на плечи и побрел к выходу. Бесы молчаливо расступились передо мной, Кастор откачнулся от своего барьера и на миг прислонился лбом к моей руке. Потом он упал, сел, и уже сидя глядел мне вслед.

Выйдя на улицу, я опустил Пустотника в пыль, повернулся к приближающемуся центуриону Анхизу и подумал, что жизнь все-таки довольно скучная штука. За Анхизом виднелись Пауки. Дюжины три ретиариев с сетями и десять метателей. В другой конец улицы я даже не стал смотреть. Там наверняка было то же самое.