Она испугалась, что он не поймет ее вскрика и биенья. Может, отодвинется с недоуменной брезгливостью. Может, оттолкнет. Но он, наоборот, прижал ее к себе резко и сильно, даже грубо. Или это не грубо, а так и должно быть? Ведь с нею же… Вот это, что с ней сейчас происходит… Ведь это же…

Кира вскрикнула. Струна в ней лопнула, хлестнула ее внутри, и горячее пульсирующее биенье залило ее всю, выплеснулось наружу прерывистым стоном.

– Ну, хорошая, ну-ну… Ты что? – проговорил он, на секунду от нее отстраняясь. – Я и не начал еще, что ж ты кончаешь сразу? Погоди, меня дождись, вместе лучше будет!

Еще полчаса назад – да что там полчаса, даже пять минут назад! – Киру в краску бросило бы от таких его слов, от их жаркой, бесстыдной физиологичности. Но в эту минуту они не казались ей уже ни грубыми, ни тем более бесстыдными. Они были – правда. Она слишком сильно хотела этого мужчину – первого мужчину, которого захотела всем своим существом, по-настоящему, так, как только и должна, наверное, женщина хотеть мужчину.

И какое тут бесстыдство, в чем?

Длугач быстро снял с Киры летную куртку, расстегнул ее пиджак, блузку.

– Лифчик сними. – Руки у него уже дрожали от нетерпения. – Нет, давай-ка я.

Он быстро расстегнул на ней лифчик, не запнувшись на застежке, которую Кира и сама-то вечно расстегивала с усилием.

– Ну, хороша! – сказал он, глядя на ее белое в почти полном мраке тело. – Как грибок-боровичок.

Так же быстро, как Кирину блузку, он расстегнул свой пиджак, рубашку и, еще снимая с себя все это, нетерпеливо прижался голой грудью к ее голой груди. Больше он ничего уже не говорил, и она молчала тоже. В вертолетной кабине было тесно, но они уместились как-то; в смятении своем Кира и не поняла как. Да и какое это имело значение?

Он все делал так споро – раздевал ее, раздевался сам, – что это могло бы показаться ей оскорбительным. Но не показалось. Она чувствовала в его действиях не спешку, происходящую от физической жадности, и не умение, происходящее от многочисленных повторов, а только чистое, горячее, сильное, беспримесное его желание. И оно соответствовало ее собственному желанию – так что же еще нужно?

Да, желание ее не угасло от того, что он сказал: «Что ж ты кончаешь сразу?» Оно лишь возрастало в ней, как, она чувствовала, и в нем тоже.

Различия, которые были между ними, делались все менее существенными. Да Кире уже и не верилось теперь, что они вообще были. А к той минуте, когда Длугач раздвинул собою ее ноги, все различия исчезли совершенно.

Они стали – одно, и боль, которую Кира испытала, была и не болью даже, а лишь доказательством того, что они – одно, общее.

Он вдруг замер над нею и засмеялся коротко и громко.

– Что ты? – испуганно спросила Кира.

Наверное, что-то пошло не так. Ну конечно! Она ведь не знает, как должно быть.

– Как с девочкой с тобой, – ответил он. – Нет, правда. Тесно там у тебя.

– Это плохо? – с тем же испугом спросила она.

– Наоборот, хорошо. Говорю же, как с девочкой. Как будто лет тебе шестнадцать. Хотя в шестнадцать лет девочек уже не бывает.

Значит, он не догадался, что она… Что она совсем не «как», а просто… Хорошо, что не догадался! Стыдно было бы. И что темно, тоже хорошо, иначе кровь была бы заметна. Или в ее возрасте крови уже не бывает? Но боль ведь есть… Как же глупо она про все это думает, как нелепо!

Вообще-то боль оказалась слабее, чем она ожидала. Может, потому что ей было сейчас не до боли. Да, самое острое ее, самое сильное желание с появлением боли немного спало, но волнение осталось таким же, как в самом начале, и это сердечное волнение было гораздо сильнее всего, что может испытывать тело.

Пока Кира разбиралась со своим сердцем и телом, Длугач чувствовал, кажется, лишь удовольствие. Ведь, наверное, об этом свидетельствовал и стон его, и судорожно вздрагивающие плечи?

Сама она к моменту его завершающих судорог уже была под ним неподвижна, и горячка у нее внутри сменилась сплошным тихим теплом.

– Ну вот и я кончил, – сказал он, приподнимаясь над Кирой. – Ты хоть успела?

– Да.

Она не стала уточнять, что с ней это произошло сразу же, в ту минуту, когда он ее только обнял еще.

Губы у нее болели, чуть не саднили, хотя они почти не целовались. Крепок оказался его первый поцелуй!

– Ты не думай, потом тебе со мной получше будет, – сказал Длугач. – Тут же видишь как. Неудобно. Да и холодно уже. Сейчас костер разведем.

Он выбрался из кабины, взял одежду, которую сбросил с себя второпях.