– Что – ага, ну да? – не поняла Кира.

– А вот то! – резко и зло выдохнул Длугач. – Ничего. Приняли к сведению. Деньги даю – им достаточно, о чем тут еще разговаривать? Как я живу, что делаю, зачем – все равно они этого не понимают. Да и не интересно им.

«Сам-то ты это понимаешь? – подумала Кира. – Понимаешь ты, что делаешь и зачем?»

– Я все сделал, чтобы из этого дерьма выбраться, – глядя прямо ей в глаза своими маленькими, глубоко в глазницы посаженными глазами, отрубил он. – Навсегда, без возврата. Это немало, Кира. Ты и представить себе не можешь, как это немало.

– Давай спать. – Она встала с кровати. – Я тебе морса принесу. Выпьешь, успокоишься. Надо уснуть.

– А то сердце надсажу? – усмехнулся он.

Кира не ответила. Все это действительно может надсадить ему сердце, и неважно поэтому, как она успокоит его. Пусть даже клушкиным квохтаньем, которое, может быть, вызывает у него раздражение.

Когда она вернулась в комнату с кружкой морса, Длугач уже не сидел на краю кровати, а лежал, вытянувшись во весь рост.

– Опять на пот сойду от твоего морса, – сказал он.

Что-то похожее на смущение слышалось в его голосе. Сильнейшего волнения, которое только что сотрясало его, во всяком случае, уже не было. И хорошо.

– И хорошо, если пропотеешь, – сказала Кира.

– Снова постель менять.

– Поменяем. Пей и засыпай.

Он взял у нее из рук кружку, выпил морс и сказал:

– Извини, Кира. Забудь весь этот бред. И ищи себе нового рекламного директора. Понадобится.

Ночью температура у него поднялась снова – он впал в забытье, метался и стонал. Кира несколько раз порывалась вызвать «Скорую», но все-таки решила дождаться утра. Когда она обтирала его намоченным в уксусе полотенцем, то он лишь поморщился, но не очнулся.

Обтирать от высокой температуры уксусом – этому маму и Киру научила бабушка. Лучше было, конечно, водкой, но водки они в доме не держали из-за папы, поэтому Кира привыкла пользоваться уксусом и сейчас брать водку тоже не стала, хотя стояла в холодильнике початая бутылка.

То ли от уксуса, то ли сам собою, но под утро жар у него наконец спал. Он перестал метаться, распростерся на кровати, дышать стал тихо и ровно.

Кира отнесла уксусное полотенце в корзину для грязного белья и легла рядом со спящим Длугачем. Хотя он лежал уже спокойно, уснуть она не могла.

«Что он для меня? – думала она, глядя в темное предрассветное окно, по которому побежали к утру дождевые капли. – Что я чувствую к нему? Сейчас – да, жалость. Иногда робость – когда он сердится во время какого-нибудь совещания, говорит с кем-нибудь резко, жестко, и мне не верится, что это с ним я сплю и хлеб преломляю. В смысле, борщ ему варю и картошку жарю. Но – вообще, по сути: что я чувствую к нему?»

Этого Кира не знала. Она понимала, что ее представления о любви – самые приблизительные, а вернее, умозрительные. Да, в юности и потом, когда юность прошла, она представляла себе любовь иначе, тогда ей казалось, это будет какое-то другое чувство, не то, что связывает ее сейчас с Длугачем. Но какое – другое, как его распознать? То, что она обтирает его уксусным полотенцем, когда он болен, и отвечает желаниям его тела, и своим телом его желает, когда он здоров, – этого мало, чтобы считать происходящее между ними любовью? И если это не любовь, то что она тогда? То, что привязывает маму к папе? Кира содрогнулсь, представив для себя подобное.

Она запуталась в этих пустых сомнениях – в издержках своего детства и воспитания.

«Ты не умеешь быть счастливой, даже когда тебе повезло! – сердито подумала Кира. – Всё тебя сомнения гложут. А с тобой уже случилось лучшее, что могло случиться! В лучшие твои годы».

Кира всегда знала, что Длугач умеет делать точные выводы даже из тех сведений, которые получает мельком. Но его словам о том, что ей надо искать нового рекламного директора, она не придала значения.

А зря!

В понедельник утром Матильда вошла к ней в «стакан», помахивая исписанным листочком.

– Подпиши, – сказала она то ли небрежным, то ли даже снисходительным тоном.

– Это что? – не поняла Кира.

– Ищи себе нового рекламного директора.

«Однако! – подумала Кира. – Слово в слово угадал».

Но восхищаться прозорливостью Длугача у нее не было сейчас ни желания, ни времени.

– Ты хорошо это обдумала? – спросила она, постаравшись, чтобы в ее голосе не прозвучало ни возмущения, ни даже удивления.

– Я все и всегда обдумываю хорошо.

Кира молча подписала заявление и отдала его Матильде. Из «стакана» было отлично видно, как та вынимает из стола свои вещи и складывает их в большую сумку с абстрактным рисунком. Сумка была стильная и дорогая. Все же странно, что мать-одиночка с такой легкостью отказывается от такой работы и от такой зарплаты!

Причину этой странности Кира поняла, когда распорядилась, чтобы секретарь переключала на нее всех, кто будет звонить Матильде.

Первой проявилась неведомая компания, занимающаяся обслуживанием банкетов.