Он стоял посередине комнаты, халат на нем распахнулся, открыв перед Кирой все его широкое тяжелое тело, и капли воды, оставшиеся после душа, казались на этом теле тяжелыми тоже…

Она растерялась от его слов и, главное, от злобы в его голосе. Это даже не злоба была, а какая-то пещерная ненависть. Да, именно что пещерная, точное слово!

«Мне не хочется ничего ему объяснять, – вдруг поняла она. – Да и разве можно ему объяснить… все это?»

Целая жизнь простиралась за словами «все это». Не только ее жизнь, но и та, которая была задолго до нее, из которой она появилась на свет, с которой чувствовала себя связанной бессчетными невидимыми нитями.

Эта неожиданно пришедшая мысль была такой ясной, что не нуждалась даже в том, чтобы быть проговоренной.

– Мне показалось, что тебе, наоборот, должно быть это интересно, – все же произнесла она. И добавила: – Хотя бы интересно.

– Тебе показалось, – отрубил Длугач. – Я же видел, как ты на картину эту сегодня смотрела. Ты же себя подстегивала, подговаривала: мне нравится, нравится, так оно положено, чтобы эта картина нравилась!.. А кем положено – сама не объяснишь. И, главное, почему положено.

Его раздражение наконец передалось ей, и передалось настолько, что она не стала больше сдерживаться.

– Мне совершенно все равно, что и кем положено, – сузив глаза, сказала Кира. – А почему мне нужна эта картина, объяснить я могу и сама.

– Ну?

У него глаза стали ей в ответ уже просто точками. Стальными острыми точками ненависти.

– Потому что она не при мне появилась и не при мне исчезнет, – глядя в его ненавидящие серые глаза, сказала Кира. – Чехов уже давным-давно это объяснил. – И, не заботясь больше о том, что может вызвать у него насмешку, она произнесла четко и раздельно: – Он сказал, что в жизни, даже в самой пустынной глуши, ничто не случайно, все полно одной общей мысли, все имеет одну душу, одну цель, все часть одного организма, чудесного и разумного. А случайно это все только для того, кто и свое существование считает случайным! – Она помолчала и добавила: – Я не считаю свое существование случайным. А ты – не знаю, не понимаю! Ничего я в тебе так и не понимаю. И, Витя… – Кира помедлила, но все-таки сказала: – И не хочу понимать. Мы с тобой разные существа. Свела нас зачем-то жизнь, зачем – не знаю. А теперь – разводит.

И, не глядя больше на Длугача, Кира пошла к выходу из номера. Только у двери она заметила, что до сих пор держит в руках белый махровый халат с вензелем «Империала». Она положила халат на резную табуреточку у вешалки и вышла не оглянувшись.

На Ринге было так тихо, как будто не бульвары это в самом центре города, а Венский лес в предгорьях Альп.

«Не успели мы в Венский лес съездить, – подумала Кира. – Жаль».

Она многого не успела увидеть в Вене. И поняла вдруг, что сожалеет обо всем этом, не увиденном, больше, чем о расставании с Длугачем.

«Мы точно расстаемся?» – спросила она себя.

И ответила:

– Да. Без сомнения.

Улица была пустынна, поэтому Кира произнесла это вслух, и даже громко.

И как только прозвучали эти слова, она почувствовала такую легкость, словно воздух, чистый, острый воздух осенней Вены всем своим живым составом хлынул ей в легкие.

«Долг, жалость… Не может это держать людей вместе. И незачем мне себя обманывать. И его тоже. Он не заслужил, чтобы я его обманывала».

Она шла медленно, листья шелестели у нее под ногами. Скользнул мимо в темноте одинокий велосипедист, мелькнули огоньки на колесах – будто всадник пролетел или легкий призрак. Фантом Вены.

«Все скажут: с ума сошла – такой мужчина, за счастье должна считать!.. Да кто такое скажет? Люба, что ли, или Сашка? Даже Царь, наверное, ничего такого не сказал бы, если б я с ним советоваться вздумала».

Кира не особенно посвящала друзей в перипетии своей личной жизни, хотя об ее отношениях с Длугачем они, конечно, знали. Сашка поддразнивала, Люба давала советы, из которых Кира, впрочем, не извлекала толку, Федор… Царь в своих редких письмах на эту тему не высказывался – вряд ли его интересовали такие тонкости. И никто из них, конечно, не стал бы говорить, что она должна зубами вцепиться в «такого мужчину».

Эта мысль почему-то ободрила Киру. Словно детство подмигнуло ей подбадривающе.

Она шла, шла и незаметно дошла до Оперы. Вспомнила, как Длугач сказал два дня назад, когда они пришли сюда на «Иоланту», что он ожидал большего. Кира даже удивилась: надо же, какой ты знаток оперы, оказывается! А он объяснил, что имеет в виду зал – тот выглядит каким-то потертым. Кира тогда обиделась, как будто он назвал потертой ее, а не Венскую оперу, и принялась объяснять, что этот зал являет собою искусство в самом чистом его виде…

Сейчас ей было стыдно об этом вспоминать, а почему, она не понимала.

Было во всем этом – в его насмешке над тем, чего он не в силах понять, в ее попытках объяснить ему то, что в двух словах объяснить невозможно, – что-то неправдоподобное. Или неправдивое? Но ведь она не обманывала его ни в чем, откуда же вдруг взялось у нее ощущение неправды, басенной какой-то фальши собственных слов, обращенных к нему?

Эти мысли окружили ее осторожно и назойливо, как паутина, и Кира поспешила их отогнать.