Она поняла, в чем тут дело! Венский быт не приземляет жизнь, потому что за ним стоит загадка или по крайней мере мощная традиция, вот что она поняла. Нет здесь случайных, ни с чем не связанных и ни в чем не укорененных явлений. Возносилась и обрушивалась империя Габсбургов, войны сотрясали Европу, а венское время текло непрерывно, одним сплошным потоком.

В другой раз Длугач задержался в номере, а Кира ожидала его внизу и пролистывала альбом по венской истории, лежащий на столике в вестибюле отеля.

– Витя, – сказала она, когда он наконец спустился, – давай тебе рубашки на Шпигельгассе закажем?

– Какие рубашки? – спросил он.

– Там есть ателье, и здесь вот, видишь, написано: если сшить у них рубашку, то можно потом хоть сто лет заказывать к ней новые воротнички и манжеты. И мерки твои все будут там храниться, и они будут тебе все что хочешь шить, можешь даже не приезжать. Это всегда так было, понимаешь?

Все-таки Кира не могла найти такие слова, которые объясняли бы то, что она чувствовала здесь во всем, и в этих рубашках тоже, – надмирную эту респектабельность, которая одухотворена так мощно, что имеет отношение уже не к вещам только, но к жизни в целом, как она есть.

Но, в общем, ничего объяснять было и не нужно. Длугач понимал толк в хорошей одежде, поэтому в ателье на Шпигельгассе пошел без особых объяснений. Кире показалось, что ритуал снятия мерок и заказа рубашек он воспринял даже с интересом.

И когда она упомянула, что хочет купить себе на память об этой поездке точно такую же заколку-звезду, какую носила в прическе венская принцесса Элизабет, портреты которой красовались повсюду, будто бы она жила не сто лет назад, а прямо сейчас, – он попросил, чтобы заколку-то она выбрала сама, потому что он не знает, что за звезда такая, но это был бы от него подарок.

– Хоть что-то толковое в Вене твоей сделаю, – заметил он, расплачиваясь за бриллиантовую заколку в маленьком, с виду неприметном ювелирном магазине.

Хозяин этого магазина был правнуком того самого ювелира императорского двора, который сделал те, первые заколки для принцессы.

– А что, по-твоему, в Вене бестолкового? – удивилась Кира.

– Да всё. Немцы – те хоть воевать умеют, а австрияки вообще ничего.

– Глупости ты какие-то говоришь! – возмутилась она.

– Не глупости. – Он посмотрел искоса и исподлобья. – Немцы много чего полезного изобрели. Двухэпитрахоидный ванкель, например.

– Что-что они изобрели?! – поразилась Кира.

Она представила весь огромный массив полезного и прекрасного, что изобрели немцы, да и, как Длугач выразился, австрияки тоже, и его слова показались ей на фоне этого массива такими смешными, что она прыснула.

– А чего ты хихикаешь? – пожал он плечами. – Двухэпитрахоидный ванкель. В каждом моторе есть. В «Жигулях»-«копейке» тоже.

Какими путями идет его мысль, на чем она задерживается, что ему кажется важным – никогда ей этого не понять! Да и надо ли ей это понимать?

Заколка принцессы Элизабет сияла, как настоящая звезда, по дороге из ювелирного магазина зашли еще в кондитерскую «Альтман и Кюне» и купили конфеты ручной работы, которые им уложили в бонбоньерку, сделанную в виде игрушечного комода с выдвижными ящичками… Так все это было красиво, такая елочная была во всем этом радость, что Кира то и дело улыбалась, и на душе у нее было так легко, как бывало, пожалуй, лишь в детстве.

И только когда вернулись в отель, к концу этого длинного, полного милых радостей дня она осознала, что Длугач мрачен и нисколько не радостен.

– Прочитать про Чарли Чаплина? – спросила она, взмахивая листком, который взяла со своей подушки. – Или про Хрущева. – Она взяла второй листок, с его подушки.

– Не надо.

Он пошел в ванную. Кира недоуменно пожала плечами, вынула из шкафа белый махровый халат и села на край разобранной постели, ожидая своей очереди принять душ.

– Витя, – сказала она, когда Длугач вышел из ванной, – ну что ты такой мрачный весь день? Что такого сегодня случилось?

– Да ничего не случилось! – раздраженно бросил он. – Что ты вечно лезешь ко мне?

Упрек был несправедливый и обидный. За все время их близости Кира не задала ему ни единого вопроса, который мог быть им воспринят как назойливый; за это она могла ручаться.

Упрямство охватило ее в ответ на его раздражение.

– Если тебе не нравится Вена, можем хоть завтра уехать, – сказала она.

– А чего она должна мне нравиться, твоя Вена? – вдруг взорвался он. – Чего я тут перед тобой притворяться должен?!

– В чем притворяться? – опешила Кира.

– Показуха эта вся – зачем? Ну, картина, ну, конфеты… Чем эти конфеты от «Белочки» отличаются, можешь ты мне объяснить? Зачем воротник на рубашке перешивать, когда проще новую купить? Что тебя во всем этом так завораживает?