— Смотри, Серега, — обратился он шепотом к своему новому другу, — а ордена-то все боевые.

— Ага, — ответил Сергей. — Только это моя бабушка — я о ней все знаю.

— Твоя? — обалдело посмотрел на него Вовка. — А чего же не подошла к тебе ни разу?

— Тихо, видишь — она на нас смотрит.

Женщина действительно смотрела с интересом и удивлением на Володю и Сергея, чему те не придавали значения, потому что их с первых же дней в училище прозвали братьями, и глаза, и волосы — прямо как двойники. А старшина роты, часто путая имена, в шутку прозвал их пожарными каланчами и иначе как «каланча первая» и «каланча вторая» не обращался к ним.

Наконец, женщина подошла к маленькой настольной трибуне и, положив натруженные руки на крышку, заговорила.

— Вы не думайте, мальчики, что я всегда была вот такая некрасивая. В далеком сорок первом мне было всего двадцать лет, была я юная, подвижная, отлично ездила на лошади, на велосипеде, потому что жили мы на самом краю села, почти в лесу, да и мать моя работала лесником, так что приходилось объезжать лесные массивы, а там расстояния о-го-го какие, пешим ходом не обойдешь. Вот и были у нас для этого лошадь и велосипед. А жили мы в смоленских лесах; прямо у нашего дома проходила дорога на Москву. Вот по этой дороге и отступали наши войска. Шли они днем и ночью, измученные, изнуренные, часто забегали к нам, в основном за водой. Была уже осень, но погода стояла ясная и теплая. Несколько раз налетали немецкие самолеты и бомбили дорогу. Потом дня два по большаку войска не шли — то ли они остановились, то ли еще почему, но только к исходу третьего дня, когда погода стремительно менялась в худшую сторону, уже моросил холодный дождь, к нашему дому подошла рота солдат. Они остановились и, разбившись на небольшие группы, стали рыть окопы. Многие из них забегали к нам в избу, чтобы погреться, посушить обмундирование. Мы с матерью затопили печь, но дров было мало, и я взяла топор, чтобы наколоть в сарае побольше поленьев. Ко мне подошел солдат, да такой высокий, что я сразу не могла и лица его разглядеть, а он, улыбаясь, говорит: «Дай, дюймовочка, мне топор, я ведь тоже в лесу вырос, видишь какой длинный?» И так нежненько забрал из моих рук топор…

Женщина на этом месте замолчала, на глазах ее показались слезы. Сергей шепнул Володе: «Извини», пригнувшись, выскользнул из Ленкомнаты. А старушка, оправившись, продолжала.

— Я охотно уступила ему, и он с необычной легкостью стал рубить дрова. Топор в его руках казался игрушкой, а бревна кололись как бы сами собой. Потом подошли другие бойцы, стали носить поленья, а я стояла и смотрела, как Сережа (так его звали) колет брусок за бруском. Мне он понравился, но я же была еще девчонка, а он настоящий мужчина лет под тридцать, наверно, а уж как хотелось сказать ему что-то хорошее, ласковое. Мы перемолвились всего-то несколькими словами. И тут подошел ко мне командир роты и, отведя в сторону, сказал: «Видишь пакет? — и он показал на темный большой сверток, лежавший на скамейке, — я решил передать его тебе, там документы всех этих солдат; если хоть кто-то из нас останется жив, то заберет их, а если нет, ты должна зарыть, спрятать это и при первой же возможности передать нашему командованию». Я слушала, ничего не понимая, слова летели мимо, мне казалось, что это сон, что не может человек так спокойно говорить о своей смерти и о смерти своих товарищей. Но прозвучала команда: «К бою!» и все бросились к окопам. Я даже не сразу расслышала рокот моторов шедшей по дороге немецкой техники. Меня вывел из оцепенения разорвавшийся совсем рядом снаряд. Схватив сверток, я побежала в подвал, где уже сидела моя мать. Несколько часов шел ожесточенный бой; было уже совсем темно, когда, наконец, все стихло. Только монотонный гул моторов еще долго заполнял все окрестности, но потом и он стих. Мать не разрешала мне выходить, но я все, же выглянула из погреба на улицу. Была темная беспросветная ночь, холодным осенним дождем ударило мне в лицо, но я все-таки выскочила и побежала в избу. Там в темноте нашла старый парусиновый плащ и, накинув его на плечи, пошла в сторону солдатских окопов. Дождь переходил в снег и мелкими крупинками больно жалил лицо. Ничего, кроме черноты, я не увидела, постояла несколько минут, прислушалась — только шум дождя. Вначале я думала: может, кто ранен и будет стонать, но ничего, ни единого звука, только дождь. Подумав, что солдаты ушли, я вернулась в погреб, нащупала сверток и первый раз спрятала его там же, в подвале под камнем, потом много раз перепрятывала, но это было уже после. Целую ночь мы с матерью не сомкнули глаз, и чуть стало сереть, я опять выбежала из подвала. Шел снег, кругом все побелело, и потому было почти светло. Подойдя к окопам, я сразу увидела несколько трупов. Испугавшись, позвала мать, и мы один за другим стали стаскивать погибших в окопы. Я с особым страхом смотрела на лица солдат, боясь обнаружить Сереженьку, про себя молилась Богу: «Господи, хоть бы он выжил, хоть бы он ушел!» Уже добрых три часа мы стаскивали тела погибших. У многих были прострелены головы, видимо, немцы добивали их раненых. Наконец, семьдесят тел солдатских мы уложили и хотели уже идти за лопатами, чтобы зарыть их, как в сторонке мама увидела пулемет, а возле него бугорки, засыпанные снегом. Мы подошли и увидели еще троих: двое лежали лицом вверх, а один, свернувшись калачиком, словно спал, на правом боку, спиной к нам. Вначале мы перетащили тех двоих, подошли к третьему, хотели перевернуть его, я смахнула с его лица снег и — о, Господи! — это был Сережа, он смотрел широко открытыми глазами, как будто удивлялся — за что же его так?

Старушка опять замолчала, а в это время в комнату вошел мужчина высокого роста, в темно-синем берете и плаще. Он что-то сказал на ухо женщине, и она почти громко ответила: «Сейчас, Сережа, я вот уже, собственно, и закончила. Посиди, может, мальчики о чем спросят?»

Мужчина сел рядом с Володей и вдруг удивленно посмотрел на него. Потом вытащил авторучку и на клочке бумаги написал: «Как ваша фамилия?»

Курсанты задавали вопросы, старушка очень подробно отвечала. Вовке было интересно, а потому он почти машинально написал: «Сердюченко». Мужчина почему-то заволновался и, глядя прямо в глаза парню, прошептал: «Отца твоего как зовут?» Вовка удивленно ответил: «Яков Иванович, а что?»

Глава седьмая

На севере Камчатки начиналась зима. Уже давно ушли на зимние пастбища олени, туда, где на огромных просторах в предгорьях Пенжинского хребта раскинулась лишайниковая кочкарная тундра, где в большом количестве растет ягель и цетралит — основной корм северных оленей. Реки, речушки и болотные озерца уже сковало льдом, земля припудрилась снегом, и солнце все реже и реже стало появляться на горизонте. В общем, наступила долгая и холодная зима, хотя на календаре был только октябрь. Старший сержант Сердюченко с нетерпением ожидал приказ на увольнение. На дежурство ходил, давно закончил «дембельский» альбом, приготовлено обмундирование, вырезан из газеты «Красная Звезда» приказ Министра обороны и теперь остановка только за кодограммой из Магадана. Собственно, для увольнения старшего сержанта многого не надо, но как назло задерживаются документы на майора Сердюченко Якова Ивановича, а они договорились ехать вместе.

В середине сентября майор получил еще одно радостное сообщение оттуда, откуда никогда и не предполагал, — от своего сына из Благовещенского военного училища.

От Володи приходили короткие, без лишних эмоций письма и обычно помещались на одном тетрадном листке. А тут вдруг толстое, на нескольких листах письмо!

Надежда Павловна и Людмила уже жили в Сибири, все у них было нормально, ждали, как они писали, «мужчин». А мужчины задерживались. И вот, получив это «толстое» письмо от сына, Яков Иванович привез его на сопку, чтобы показать Ивану.

— Вот, пожалуйста, еще один сюрприз, — сказал майор, протягивая письмо старшему сержанту.

Иван развернул первый двойной тетрадный лист. Вначале Володя писал о приеме присяги, что Ивана мало интересовало, а вот дальше он прочел: «Отец, могу тебя обрадовать. Совершенно случайно я нашел «кучу» наших родственников, и где бы ты думал? — На Смоленщине. Я тебе писал о том, что подружился с одним парнем, мы очень похожи друг на друга, его зовут Сережа, а фамилия такая же как у нас. Никогда бы не подумал, что он мне родственник, да еще какой!»

Дальше шло описание встречи с участницей войны и ее приемным сыном, которые приехали на присягу к Сергею Сердюченко. «Вначале, — пишет Вова, — я только и заметил, что она как-то с интересом смотрела на меня, но когда ко мне за стол сел мужчина лет тридцати и спросил фамилию, все и выяснилось. Оказалось, что солдат, который погиб возле дома этой женщины, был Сергей Иванович Сердюченко 1915 года рождения, поэтому это и радость и горе. Горе потому, что ваш родной брат погиб, а радость — то, что в Смоленской области живет множество людей с фамилией Сердюченко, потомков вашего брата, а моего дяди. У него было три сына и дочь. И даже есть данные о вашем отце Сердюченко Иване Тихоновиче 1895 года рождения, и матери, моей бабушки Сердюченко Анне Семеновне, погибших в 1937 году в Смоленской области от рук бандитов».