Он вышел из своей квартиры и позвонил в дверь соседей:

— Какого дьявола у вас тут творится?

— Отмечаем День Бастилии, — не без некоторого смущения ответил сосед-американец. — Заходите, выпейте бокал шампанского.

— Вы когда-нибудь были в Париже, Джонни? — с суровой сдержанностью осведомился Вилс.

— Только раз, да и то на совещании, — с вызовом сообщил американец.

— Вы напоминаете мне одну карикатуру шестидесятых, — сообщил Вилс. — Двое астронавтов подлетают к Луне. Один говорит: «Был ли я в Париже? О господи, нет. Я вообще впервые покинул пределы США». А теперь спрячьте ваши долбаные игрушки в ящик комода.

Вскоре после этого семья переехала на темноватую, но куда более тихую улицу, поселив няню-филиппинку в бывшей некогда угольным подвалом комнатке со стеклянной крышей, которую хорошо было видно каждому, кто поднимался по ступеням крыльца к входной двери с ее натертыми до блеска никелевыми накладками и «исторической» раскраской. Здесь царили мир и покой, и сегодня Вилс, поднявшись по внутренней лестнице дома, вошел в свой кабинет, за окнами которого виднелся маленький, милосердно безлюдный парк, и первым делом заглянул в интернет, чтобы просмотреть рыночные новости. Ничего страшного не случилось. Ванесса оставила на его столе открытку от Софи Топпинг: pour-m'emoire, [14] как называла это Софи, о ее субботнем обеде. Вилс поморщился.

Тут до его слуха донеслись тяжелые шаги спускавшейся по лестнице дочери. Он вышел на площадку и увидел Беллу с красным рюкзачком на спине, шедшую по прихожей к выходной двери.

— Куда собралась?

— К Зои, у нее и заночую, — ответила она.

— Разве ты не ночевала у нее вчера?

— Нет, пап. Я же тебе говорила. Вчера была у Хлои.

— А ты…

Дверь хлопнула, Белла исчезла.

Вилс отправился на поиски жены и нашел ее в ванной.

— Где Финн? — спросил он сквозь дверь.

Их шестнадцатилетний сын Финбар сидел в своей комнате на верхнем этаже дома, поглядывая на большой плоский экран телевизора и скручивая косячок. В пятницу, во время перемены в школе, где он доучивался последний год, Финбар заглянул в «Пицца-Палас» и купил у одного паренька на 20 фунтов марихуаны. Сейчас у него лежали поверх географического атласа три листка бумаги и вытряхнутый из сигарет табак. Атлас давил на колени, и Финн испытывал зависть к поколению родителей, которому конверты долгоиграющих дисков предоставляли идеальную для этого дела поверхность. Музыку Финн слушал по преимуществу цифровую, а конверты CD были маловаты для такого дела — да они и с прямыми своими обязанностями справлялись плохо, поскольку их дешевые петельки разваливались в первую же неделю, оставляя ему голые, исцарапанные диски Стивена Эверсона — Wind In The Trees [15] или Forecasts of the Past [16] группы «Новые пожарные». А вот свертывать косячок прямо на латаных джинсах Нила Янга или на психоделических мундирах Битлов… Это, наверное, было здорово, думал он.

Финн присел на кровать у самой спинки, раскурил косяк. Пламя зажигалки осветило его гладкое лицо с прыщавым подбородком, по-детски длинными ресницами и всклокоченными темно-каштановыми волосами. Спальня у Финна была маленькая, двадцать футов на двадцать, с неяркими, утопленными в потолок светильниками, серым, плотной вязки ковром на полу и пристроенной к спальне ванной комнатой с американской фурнитурой и душем, мощным, как Йосемистский водопад. Поверхность стен делилась пополам вставленными в рамку постерами «Беспроводных ребят» и Эвелины Белле. Окно выходило на тянувшийся за домом рельефный каменный парапет. Финбар откинул крышку сотового и набрал номер доставки пиццы. Голода он пока не испытывал, однако знал, что минут через сорок после травки испытает наверняка.

На Седьмом канале вот-вот должна была начаться его любимая передача «Это безумие». В ожидании этого одинокого удовольствия Финн вскрыл банку светлого пива. Вообще-то говоря, пиво он не любил, но очень старался привить себе вкус к нему, поскольку курево вызывало сначала жажду, а уж потом голод. Собственно, он, если честно, не любил и курить, просто ему нравилось действие марихуаны: удар полным песка носком по затылку, пересыхающий рот, мышцы приходят в неторопливое движение, нервные импульсы начинают сновать в мозгу быстрее, однако преобразовать эти сигналы в движение невозможно, потому что все замедляется — как будто и ход времени замедляется, оставляя его смаковать в роскошном одиночестве стихающий перезвон тарелок, или страдальческие голоса «Скрытых опасностей» либо «Данкейтской плотины», либо, как сейчас, современной комедии Седьмого канала.

Первая пациентка «Безумия» страдала «биполярным расстройством».

— Звучит как болезнь, которую можно подхватить в Арктике, — сказала одна из составлявших жюри знаменитостей, Лиз. — На обморожение, случаем, не похоже?

Аудитория беспомощно захихикала, а пациентка — краснолицая, зачуханная женщина двадцати с чем-то лет — принялась описывать свои симптомы:

— Иногда мне кажется, что у меня вся голова в огне, мне нужно столько сказать и сделать, но всего времени, какое есть в мире, не хватит, чтобы высказать то, что у меня на уме, и я не могу спать и всю ночь брожу по улицам, часов до четырех, до пяти утра, и разговариваю сама с собой, потому…

— Потому что в такое время все остальные спят, — перебил ее Барри Ливайн, еще одна знаменитость, и публика опять засмеялась.

Финбар затянулся, подержал дым в легких. Барри Ливайн был одной из тех телезвезд широкого профиля, что мелькают, на вкус Финбара, в чересчур многих программах; в «Безумии» он появился после того, как выяснилось, что сидевшая в жюри писательница слишком занудна и не улавливает самую соль программы — ее комедийный характер.

Лиза, бывшая некогда солисткой успешной, но недолго протянувшей группы «Девушки сзади», смотрелась получше. Она изображала туповатую блондинку, но уж больно быстро перевирала все, что можно и нельзя, — достаточно быстро для того, чтобы Финн заподозрил, что все ее неверные ответы она заучивала еще до начала передачи. На телевидении все зазубривают загодя, это давно известно, однако передача «Это безумие» пользовалась популярностью, потому что, как выразился один из ее создателей, цель ее «состоит в том, чтобы научить людей думать по-разному, критически относиться к своим предубеждениям».