Шрифт:
— Пойдем. Катенька. Тут больница. Какая-никакая, но все-таки… Катенька, пожалуйста. — Ноги поскальзывались в крови.
Им не удалось пройти и пяти шагов, как Катя обмякла и стала безвольно оседать на тяжелые колени. Поползла на пол. Даша попыталась удержать ее, но не смогла — только дотащила до стены на полусогнутых напряженных ногах и, прислонив, рухнула рядом с нею.
Катя застонала, прижимая слабые руки к мокрому животу.
— Там рана? Не можешь идти? Больно? — заискивающе спросила Чуб, хотя все это было понятно и без слов.
Она безнадежно примерилась взглядом, пытаясь мысленно приподнять высокую Катю, но перебросить ее через плечо было невозможно из-за раны на животе. А на руках она не донесла бы ее даже до крыльца…
— Катюнечка, — подползла она к ней. — Соберись. Попробуй! — Она с мольбой дотронулась до ее руки.
— Не надо, — еле слышно сказала Катя. — Поздно…
— Глупенькая, глупенькая, — запричитала Даша, давясь слезами. — Ты не умрешь. — Она истерично вытащила из кармана телефон Алекса. — Блядь! — Верхний левый угол экрана был пуст. — Нет связи. Митя! — Сумасшедший отозвался громким плачем. — Не плачь. Ради бога, беги в больницу. Приведи врачей! Она не может идти!
Он закивал и, продолжая кивать и скулить, бросился к дверям.
— Они сейчас придут, — затрещала Даша. — Глупенькая, зачем ты пришла сюда? Зачем? Ты сняла цепь и вообразила себя всесильной? Эти подонки… Мы и забыли, что Мир был не один! Стоп. А как ты во-още вошла? — озадачилась она запоздало, хотя с тем же успехом этот вопрос можно было задать и самой себе. — Ведь ведьмы не могут…
— Поздно, — повторила Катя. — Кровь. Ее слишком много.
И Даша поняла: кровь! Три убийства — это слишком много, чтобы церковь осталась святой.
А на стене, уже измазанной Катиной кровью, поднял горящий огнем меч будущий победитель Зверя Архангел Михаил, держащий в левой руке загнутый считок:
Съ чистымъ сердцемъ прите кающимъ въ сей чистый домъ божiй немилосердо мечъ Moi простираю…
Но небесный защитник Киева, не зря круживший сотни лет над Городом Дьявола, грозил зря — он не спас Катю! И не простер свой «мечъ» над зверьми, «прите» в его «чистый домъ» с не «чистымъ сердцемъ».
— Нет! Нет! — возразила Чуб горячо. — Ты выживешь… Ты не должна была умирать. Это случайность. Глупая случайность!
— Нет, — покачала головой Катя. — Нет случайностей…
— Я опоздала! Как нелепо… Третья жертва не нужна!
— Вы знаете?
— Ты же ничего не знаешь. А мы — все. А ты как кошка, ты сама не знаешь, зачем пришла сюда… Но Маша скоро будет! С богатырем. Есть такое заклятие в книге. Воскрешающее!
— Но книга…
— А-а, — закивала Чуб. — Это ничего, что ты ее стырила… Муся шпаргалки написала по всем заклятьям! Она сейчас в музее. Воскрешает Илью по картине Васнецова. Представляешь? Ты только представь! — Даша псевдорадостно растянула губы во всю ширину лица.
— Богатыря по картине? — Катя полуобморочно улыбнулась ей в ответ, словно услышав наивный детский лепет. — Глупые, глупые… Больно. Как больно!
Маша печально подергала тяжелую дверь музея с вырезанными на ней львиными мордами — к ее удивлению, львы послушались ее руки. Она трусливо протиснулась вовнутрь и сразу же встретила настороженный взгляд охранника.
— Вы к Дмитрию Владиславовичу? — с сомнением уточнил он.
Маша согласно кивнула.
— Туда, налево. Он ждет вас, — распорядился страж.
И Маша прерывисто вздохнула — наполовину испуганно, наполовину с облегчением. С облегчением, потому что ей и нужно было налево, и если бы упомянутый Дмитрий ждал ее на втором этаже, никто не позволил бы ей свернуть туда. А испуганно оттого, что неизвестный Владиславович ждал там, понятно, вовсе не ее. И, в отличие от Чуб, она понятия не имела, что соврать в свое оправдание, когда тот уличит ее как самозванку.
Короткий левый коридор моментально привел ее в финальный зал, где на центральной стене возвышались знакомые с детских лет «Богатыри», верхом на трех лошадях — белой, черной и рыжей.
Зал был пуст. Маша подозрительно покосилась на служебную дверь, ожидая от нее подлого подвоха. Но на страх не было времени. Она спешно обогнула широкую деревянную скамью и, подойдя к полотну вплотную, разгладила смятую в кулаке бумажку.
Ноги дрожали. Колени предательски булькали.
«Взор Киевицы должен видеть то, что воскреснет…»
Взор Киевицы неуклюже примерился к центральному богатырю, сурово взиравшему в даль из-под тяжелой длани. В аккурат под ним стояла одноногая подставка с заключенным в стекло листом бумаги, хотя обычно подобные искусствоведческие пояснения всегда засовывались в дальний угол музея.