Затем дворцовую часть парка оградили от горожан. И дворец, пустующий в ожиданье августейших особ, и примкнувший к нему парк стали похожи на колдовское царство спящей красавицы.

Середина Царского сделалась отдельным — коммерческим садом Шато-де-Флер.

С другой стороны сладкий кусочек Царского откусил еще один платный — Купеческий — сад (за вход в него спрашивали аж 50 копеек!).

А оставшийся в распоряжении киевлян запущенный бесплатный участок именовался Царским садом лишь по привычке. Его глубины больше походили на лес, а террасу над Днепром горожане почитали проклятым местом. О ней ходили мрачные легенды.

«В Царский сад с его пышными клумбами…» — задрожала строка.

«О чем думал автор статьи?» — хмыкнула Маша.

Зимой 1894–1895, которую семья Горенко провела в Киеве, здесь, конечно же, не было никаких клумб.

Не было их и летом…

И как раз в 1894 году геолог Тутковский описывал глубину бесплатного сада словами, какими живописуют обычно Лысые Горы:

«Терраса эта имеет очень дикий и неприветливый вид; она вся покрыта бесформенными буграми, между которыми приютились кое-где невысыхающие топкие болотца…»

Причем темнота сих садовых легенд оказалась более живучей, чем царская и воспоследовавшая советская власть — как бы не именовали сад — Царским, Пролетарским, Первомайским иль Мариинским, — от века и по сей день террасу с «Зеленым театром» киевляне считали шестой, неофициальной Лысой Горой.

Но Миша Булгаков любил этот сад!

И описывал его иначе.

И нынче, по случаю Святок, в нижней, обжитой, части Царского сада народа было много. И там и тут крутились торговцы с копеечной снедью, тетки с горячими пирожками, сбитенщики с напитками «для сугреву».

Оживленная, праздничная — гуляющая публика казалась списанной с рождественской открытки.

Маша положила глаза на красивую даму — дама казалась кукольной, до того была хороша! Белая шубка, белая муфточка, украшенная «бахромой» из помпончиков. К ее меховой, выгнутой полумесяцем шапочке был приколот букет искусственных ландышей.

«Хватит глазеть. Ты пришла ради Анны!» — одернула Киевица Машу-историка.

Две уже порядком замерзшие девочки уныло брели по зимней дорожке.

Старшая и младшая.

«Кто из них Анна Ахматова?»

Маша и Мир шли следом, — кавалер галантно нес пальцы спутницы в локте своей руки.

Впереди плыли два одинаковых капора — они не видели лиц. Маша невольно отметила великолепную осанку старшей — в свои пять-шесть лет барышня честно держала спину.

«В Киеве Анна впервые побывала в пятилетнем…»

«Старшая — Анна!»

— Ой, — вскликнула старшая. — Брошка.

Присев на корточки, она поковырялась в снегу. Выпрямилась, рассматривая находку.

На ветвь черного дерева сел черный ворон.

— Это Лира, — объяснила воспитаннице подоспевшая бонна. — Возможно, Анна, вы станете поэтом.

— Поэтом?

Машины глаза забеспокоились — точно в такого ворона превращался, при надобности, бывший обертихой женского пола Киевский Демон!

Но и без Демона «точно таких» ворон в Киеве водилось в избытке.

— Поэты пишут стихи, — сказала бонна.

— А-а-а. — Девочка смотрела на свою, не видимую для Маши ладонь. — Красивая.

Ворон каркнул.

— Покажи, покажи, — подбежала младшая сестра. — Дай мне! Дай! Дай!

Анна быстро сжала руку в кулак. И вскрикнула. Брошь уколола ее.

— Дай мне! — малышка старалась разомкнуть кулак старшей сестры.

— Держите себя прилично, Рика, — приструнила ее бонна.

— Нет, — раскапризничалась младшая. — Пусть даст мне! Дай! Дай! Дай!

— Анна, отдайте мне Лиру, — приняла соломоново решенье наставница. — Так будет лучше.

— Нет! — Серый капор резко мотнул головой. — Она — моя!

— Отдайте, — проявила строгость наставница.

— Нет.

— Я вам приказываю!

— Нет!

Анна побежала.

— Дай! — Рика помчалась за ней.

— Вернитесь немедленно!

Анна свернула с дорожки.

Младшая сестра последовала примеру старшей.

Старшая оступилась, упала на снег… И исчезла из виду.

— Анна! Рика, нет!!! — Бонна бежала к обрыву.

Маша вцепилась в руку напарника.

Но сразу же оттолкнула ее, подобрала длинную юбку — ее ботики спешили, утопали в снегу.