Шрифт:
— Ага, наша — это трезубец, — поддел Красавицкий.
Он выудил из чемодана красный платок, исколотый значками.
В числе прочих эмблем знаменательных киевских событий и дат была там и стандартная лира — крохотная, голубая, с кустарной надписью «Киев. Фестиваль поэзии-85».
— Когда-то, — сказал однокурсник, разглядывая «поэзию», — я увлекался символикой. Не помню, что значит лира. Но помню, что не только поэзию….
— Семиструнная лира, — подала мурчащий глас Белладонна, — олицетворяет числовую гармонию, лежащую в основе вселенной. Четырехструнная олицетворяет огонь, воздух, воду и землю. Четыре стихии, с помощью которых ведьмы и колдуны…
— Ведьмы! — крикнул Мир. — Ведьмы!
Маша вынула значок из рук Красавицкого (чересчур довольного своим выкриком).
Взглянула на Белладонну. На Весы. Потом на часы.
До послезавтра оставалось 36 часов 15 минут!
— Возможно, — несчастно сказала она. — А возможно, мы занимаемся сейчас ерундой, в то время как Городу угрожает опасность.
— Стоп, — прикрикнул на нее Мирослав. — Не смей впадать в отчаяние. Ты выбита из колеи. Ты ждешь ребенка. Тебя прогнали из дома. Тебя пугают судом. Тебе трудно сосредоточиться. Но ты должна забыть про все это и помнить о главном… Почему покосились ваши весы?
— Потому, что Город в опасности, — сказала Киевица.
— Кто зажег вам на небе красный огонь?
— Наш Город. Киев.
— Он в опасности, он просит о помощи. И он же подал вам знак, как ему помочь. Ты можешь сомневаться в себе, во мне, в своих подругах-стервах. Но как ты можешь сомневаться в Нем? Город сам направляет тебя…
Он говорил почти то же самое, что сказала бы Маша, будь ее напарником не Мир Красавицкий, а Даша Чуб.
Он почти повторил Машину фразу: «Если бы в этой истории не было ничего мистического, нас бы туда не позвали!»
Но, услышав ее, Маша вероломно перебежала на Дашину сторону:
— А вдруг мы промахнулись? Вдруг мы вообще помогли не тому, кому нужно? То есть помогли поэтессе, а кому надо не помогли. Влетели не в то окно. Она ж вешалась! В этом действительно нет колдовства!
— Если колдовство не видно глазу, это не означает, что его нет, — наставительно произнесла Белладонна.
— Слушай, а ты случайно не знаешь, — повернулась к ней Киевица, — родиться на солнцестояние, на 13-й станции — это хоть что-нибудь значит?
— На свете нет ничего, что не значило бы совсем ничего, — дала белая кошка достойный Будды ответ. — Что же касается Анны Андреевны Ахматовой, сами по себе три буквы «А», выставленные в ряд…
— А-а-а! — изрыгнула три буквы Маша, взлетая с пола. — Где она? Где эта тетрадка?!
Конспект Кылыны отыскался под боком у Пуфик.
— May-тон [7] , — мяукнула рыжая.
Маша выдернула из-под пушистого пуза тетрадь «с математикой». И ощутила, что ухватила разгадку за хвост.
7
May-тон — фр. mauvais ton (мовэ тон) — дурной тон, невоспитанность.
— «AAA не прольет». Анна Андреевна Ахматова! Боже… Акнир украла у нас дореволюционные деньги. А вдруг она хочет пойти в Прошлое не из-за мамы? Или Кылына ходила туда из-за Анны Ахматовой? Вдруг «К» — это все-таки Катя… А вдруг… вдруг…
— Ну, так иди и пл-оверь, — мяукнула Пуфик — Прошлое покажет.
И принялась играть привязанным к тетради Кылыны ключом.
Глава пятая,
в которой Мир ведет себя, как герой
Весной 1892 «побежал» стремительным Александровским (ныне Владимирским) спуском второй в Европе и первый в России электрический трамвай.
Александр Анисимов. «Скорбное бесчувствие»Пойти в Прошлое! — от этого предложения у Маши перехватило дух.
Маша уже была в Прошлом.
Именно там она встретила Мишу и полюбила его (и разлюбила Мира навсегда).
Именно там она навсегда потеряла Врубеля, — там он женился (не на ней) и умер сто лет назад…
Но зимой 1894–1895, когда семья Горенко проживала в гостинице «Националь» над Бессарабским рынком, Миша Врубель был еще жив! И, быть может, заезжал в Киев в это самое время.
И еще…
Маша любила Прошлое.
Не меньше, чем Мишу!
Эта любовь, непреодолимая, врожденная, и поманила ее на исторический факультет.
Маша фанатично любила историю и не раз убеждалась: история — та же философия (достаточно уметь не только читать, но и думать!).
Маша любила старые вещи…
Не только старинные, но и просто старые. Допотопный, с проржавевшими замками, коричневый чемодан из фанеры, проживавший в ее платяном шкафу. Блеклую фотографию бабушки в смешном купальнике, стоявшей по колено в море, перечеркнутом оптимистичным «Приветом из Сочи!». Поцарапанную круглую жестяную коробку от леденцов «Монпансье», в которой ее отец хранил шурупы и гайки. Но чем старше были вещи — тем сильнее любила их Маша…