Василина опустила бревно на землю и, толкнув его по склону, заметила: «У долыни вуйко Алайба зд оймэ. Пишлы, Олэнка». (Внизу дядя Алайба подхватит.)

–Ааа, так это вы? — улыбнулась изумленная Владка, и тут же засияла на правой ее щеке веселая приветливая ямочка: — А я не Олэнка, я — Влада.

–Та ж знаю, знаю, Олэнка.

–А-а… — растерялась Владка, — у вас чего-то хата открыта, а вдруг зайдет кто…

–А кому надо, — пожала плечами Василина, — там у меня хованец живет. Никого лихого не пустит, а если и пустит, то запомнит. Завчером (третьего дня) одна жиночка, дрынчайло (пустой, глупый человек), пришла, громовицу мою скрала, так до меня зозулица прилетела, стала кувать тай звукать, и я мигом дома была, выгнала ее сразу, громовицу отняла. Не первый раз приходит, разговоры вести. А мне лячно. (Нет никакого страха.) И все, уже не придет. Авлентина. Такое имя. Гутрина дочка она. Шуга! (Никогда!)

А вот зачем Авлентина громовицу хотела скрасть?.. Василина завела Владку в хату и показала плоскую, вырезанную из дерева фигурку наподобие плоской ложки с дырочкой в широкой ее части. Ее вырезают из расколотого молнией дерева, — объясняла терпеливо Василина, — в особый день громовицу делают, в особую ночь ее освящают. И живет она свою нелегкую потаенную жизнь рядом с хозяином, надежно и справедливо служит службу ему. И если через ту дырочку в основании громовицы глянуть на человека подозрительного — то силы и думки его ведьминские лютые хоть на время, да и ослабнут. И вот Авлентина за такой громовицей и охотилась.

Вот так вот и было.

Василина в тот день сказала «Олэнка». Сразу. Даже не спрашивая ни о чем. Окинула ее всю цепким взглядом, когда в хату позвала, и сразу имя назвала. Олэнка. И не ошиблась.

Никто и не знал об этом. И даже близкие подруги не знали. Тетка ее, Анна, Анука, если по-грузински, Владкина крестная, строго-настрого запретила называть кому-нибудь Владкино крестильное имя, а уж саму Владку заклинала никому это имя свое, кроме священника, не говорить. Так ее научили грузинские родственники, так было правильно, чтобы девочку никто не сглазил, чтобы не наврочили. Крестильное имя заботливо спрятали в имя Владилена, а крестили ее, маленькую, тайно, дома у священника, по секрету от Владкиного отца, коммуниста и атеиста, нарекли Еленой. По-украински, Олэнка…

Так они и познакомились. И именно тогда она, Василина, троюридна Марийчина бабця, сказала Владке: «Тоби нэ можна». Это про ворожбу всякую и прочее — гадания там девичьи и карты, и другое. Так и сказала: «Тоби нэ можна».

Только однажды посмотрела на нее внимательно, такую юную, нежную, восемнадцатилетнюю девочку, погладила сухими руками волосы длинные Владкины роскошные и лоб ее высокий гладкий и с какой-то жалостью чуть не пропела:

–Ты ж нэ послухаеш, Олэнко… Не виддавай сэ рано… (Мол, замуж не выходи рано.)

И вот тут она и сказала роковое, Василина:

–Справжний чоловик тоби як будэ, то за тры велыки воды. (Бери мужа того, кто будет от тебя за тремя большими мостами — из-за тех вод, то ли больших рек, то ли морей, а то и океанов.)

Когда Мария в тот суетный долгий день забежала в хату, Владка уже сидела уютно в подушках, забравшись с ногами на лавку, покрытую периной и веретками, и разбирала по клубкам «заполочь» — разноцветные нитки для вязания. А Василина варила духмяную ярко-желтую кулешу — суп из кукурузной муки на домашних сливках. И обе разговаривали так увлеченно и доверительно, как будто всю жизнь друг с другом были знакомы. Или как будто бабушка с любимой внучкой. Или… Или как мольфарка с возможной ученицей своей… С чаровницей Олэнкой, чтоб потом, когда надо будет, когда настанет час, руку ей подать, трепетно потянувшись к ней хотя бы мизинцем.

Мольфары и зовутся мольфарами из-за того, что у каждого из них есть мольфа. Предмет заговоренный, особый, самим мольфаром сделанный. Например, градовый нож, которым можно разводить тучи и уводить бурю в другую сторону. Или та самая громовица, которая ведьму может силы лишить. Или камешки странной формы и странного происхождения. Или корень, живой корень невиданной силы джинджер, или приворотный сахар, или фигурки из воска, или свечи, или перец. Много еще есть у мольфара таких предметов, названия которых и не знаю, и никто не знает, кроме него самого. В них верит мольфар, как в часть себя, часть своей души. В нее верит и тот, кто пришел к мольфару за помощью.

Я часто думаю сейчас, что первой Владкиной наивной и еще несознательно созданной мольфой была та самая чурочка, которую она пускала в детстве по весеннему ручью. Тот самый белый теплоход, который должен был увезти ее далеко-далеко, в прекрасную веселую страну, где растут кисло-сладкие розовые яблоки с тонкой кожурой. Мольфа юной, убедительной и сильной и несостоявшейся белой мольфарки Владки Павлинской.

Мне однажды было совсем плохо, очень невесело и ничего не хотелось. Я не спала, не ела и ничего не читала. Пришла Владка. Тогда она уже ездила к Василине чуть ли не каждую неделю, отпрашивалась правдами и неправдами и приезжала назад такая счастливая, с ворохом рисунков, набросков, отдохнувшая и уставшая. Мы все даже не могли поверить, что она ездила всего лишь в глухой кут к какой-то старухе, пусть и необычайной, пусть и симпатичной. Но разве это не скучно — мотаться туда за сотни полторы километров каждые выходные? И вот она в очередной раз примчалась оттуда. Пришла ко мне. Принесла подарок — Домовичка. То есть она звонила мне по телефону, я отказывалась говорить, отмалчивалась, а чаще всего вообще не брала трубку. Владка думала, как и чем порадовать, и за несколько дней сделала этого Домовичка.