— Не гоните меня, Дмитрий Антонович! — Илларион в сердцах бросил на пол тряпку, которой полировал барский сапог. — Я, можно сказать, впервые в жизни встретил настоящего человека! До этого попадались все какие-то обманки вместо людей.

— Вскоре, милостью дядюшки, «настоящий человек» превратится в настоящую канцелярскую крысу. Что на это скажешь?

Илларион молча поднял тряпку и поплелся в чулан, где стоял огромный сундук, который должен был служить ему постелью.

— Эй, братец! — окликнул его Савельев уже другим, ласковым голосом. — Чего приуныл? Я голоден как волк после этого треклятого обеда! Спроси-ка сюда чаю, да узнай, не осталось ли на кухне кулебяк со стерлядками?

— Я мигом, Дмитрий Антонович! — обрадовался Илларион и стремглав бросился на кухню.

Если бы Родион Михайлович вздумал полчаса спустя заглянуть в комнату племянника, он бы страшно удивился и рассердился. Тот, развалившись в кресле, попивал чай в компании своего денщика, будто с ровней. Дядюшка по отцовской линии происходил из весьма знатного рода, в армии дослужился до генеральских погон, потом служил в Военной коллегии, пока не вышел в отставку. Свое дворянство он очень высоко ценил и был одержим сословной брезгливостью. Савельев же мог выпить на брудершафт с кем угодно, даже с мужиком — попался бы только пунш крепкий да собеседник приятный.

— Послушай, а ты из каких будешь? — спросил он между прочим Иллариона. — Не в лесу же родился, в самом деле?

Тот посмотрел на Дмитрия исподлобья. Илларион скрывал от всех свое происхождение и придумывал на этот счет разные небылицы. На сей раз впервые он решил быть искренним.

— Родом я из Пермской губернии, из города Ирбита, — признался Илларион. — Слыхали, наверное? Он ярмарками знаменит. Дед мой был мастером-камнерезом. Василием Колошиным звали.

— Из дворян? — встрепенулся Савельев. — Я знал графа Колошина.

— Да бог с вами! — усмехнулся тот. — Ремесленники мы. Дед резал шкатулки из камня, скопил несколько рублей, дал отцу моему кое-какое образование. И я обучался горному делу до пятнадцати лет…

Илларион Колошин замолчал, тяжело задумавшись.

— А потом? — подстегнул его Дмитрий.

— Потом мне захотелось роскошной жизни. Украл у отца мешочек с изумрудами, которые ему рабочие сдавали. Продал их за полцены заезжим сибирским купцам и пустился во все тяжкие. Поехал с товарищами в Пермь, а там — рестораны, карты, распутные женщины. Загуляли мы на целую неделю. А когда вернулся домой, узнал, что отца арестовали за те самые изумруды. Мать с дедом меня связали и повели в управу. Ведут, а сами плачут… Решили пожертвовать мной, ведь отцу надо было кормить еще восемь ртов, моих младших братьев и сестер. В управе я во всем сознался. Отца отпустили, а меня — под суд. Приговорили к пятидесяти палочным ударам и трем годам каторги. Еле живым я отправился по этапу… Так началась моя разудалая разбойная жизнь…

— А с родителями потом видался?

Илларион покачал головой и после длинной паузы сказал:

— Прокляли они меня, и отец, и мать. Некуда мне возвращаться.

Всю ночь он ворочался в чулане. Воспоминания не давали ему покоя, лишь на рассвете Илларион уснул. Савельев тоже промучился бессонницей до утра. В его памяти снова и снова проигрывалась сцена объяснения с Еленой. Он сказал ей, что свадьба была потешной, и с издевкой добавил: «Вы свободны от всяческих оков. Можете ехать хоть в Петербург, хоть прямо в Париж. Рекомендую!» «Но вы лишили меня чести», — тихо произнесла она, на что он со смехом ответил: «Эка беда! Смею вас уверить, что в обоих этих городах честь вам будет только помехой!..» Эта наивная девушка, с которой он так подло обошелся, однажды приснилась ему лежащей в странном лиловом гробу, в тон ее траурному платью. Он во сне убивался над бездыханным телом жены и пробудился в слезах. «Нет, она меня не простит! — твердил Савельев, мучаясь бессонницей, и тут же возражал себе: — Была бы только жива, а там поглядим. Господь нас свел не случайно…»

Когда из чулана раздался наконец храп денщика, Дмитрий поднялся с постели, встал на колени перед образами и принялся молиться.

Слуга дядюшки Родиона Михайловича, раздобревший, щекастый малый, похожий на веселого беззаботного хряка, не ведающего, что его зарежут к Рождеству, заглянул к гостям в полдень. Он застал Савельева спящим на полу перед образами, подкрался и повел носом-пятачком, надеясь учуять перегар. Однако ничем подозрительным не пахло. Тогда слуга, с трудом опустившись на корточки, осторожно потряс Дмитрия за плечо.

— Вставайте-с, — говорил он с одышкой, — Родион Михалыч срочно зовут-с вас к себе! По срочному делу-с…

— А! Что?! — вскрикнул Савельев. Не сообразив спросонья, где он находится, гусар хотел было заехать кулаком в незнакомое рыло. Так он всегда поступал со своими дворовыми людьми, если те нечаянно или нарочно отрывали его от сна. Однако могучий кулак бывшего гусара был вовремя перехвачен подоспевшим денщиком.

— Дядюшка вас срочно зовут к себе, — громко, чтобы хозяин окончательно проснулся, повторил Илларион. — Побегу, принесу умыться…

— Ступай! — протерев глаза, наконец вымолвил Савельев.

Дядюшкин слуга, шокированный грубыми манерами гостя, так и сидел на корточках, с выпученными глазами, напоминая теперь больше филина, нежели хряка.

— Дурной сон мне привиделся, братец, — сообщил Дмитрий, похлопав его по плечу. — Обознался… ты уж не серчай… — И, опершись на его круглую, как тыква, голову, поднялся с пола, попутно выспрашивая: — Что там приключилось у старика? Сердитый или нет?

— Никак нет-с, — пришел наконец в себя слуга, — они ждут к обеду важного гостя и хотят-с ему вас представить-с.