— Ах, как поздно! Что же мы время теряем? — воскликнула она вдруг по-немецки. — Ведь уже накрыты столы, и пусть гроза миновала, зато у нас в желудках завывает ветер!

Шутка в лучших вюртембергских традициях вызвала улыбки под масками. Свита с воодушевлением тронулась с места. Императрица взяла Бенкендорфа под руку:

— Как поживает в Москве разлюбезный Федор Васильевич? Он все такой же острослов и краснобай?

— Его положение незавидно, Ваше Величество, — со вздохом отвечал Алекс. — Москва объявила графу бойкот. Он со дня на день ждет отставки.

При слове «бойкот» улыбка исчезла с лица Марии Федоровны. Александр отметил, что императрица вовсе не испытывает злорадства по поводу падения своего давнишнего врага. Однако за весь вечер она больше ни разу не обмолвилась о Ростопчине.

Великий князь, заметив виконта де Гранси, машинально следовавшего за свитой императрицы, подошел к нему:

— Если позволите, дорогой виконт, я не стану дожидаться отплытия вашего фрегата к берегам Туманного Альбиона, а продолжу наш спор о революции прямо сейчас, за бокалом анжуйского.

Юноша не представлял себе, какую боль доставляет де Гранси разговорами о Якобинской диктатуре, насильно возвращая его в те ужасные дни.

— Что ж, продолжим, Ваше Высочество, — принужденно проговорил виконт. На сердце у него было очень тяжело. Ему казалось, что его сегодня вторично лишили дочери. Образ девушки, стоящей на коленях перед императрицей и смиренно опускающей голову, словно на плахе, под лезвием гильотины, крепко засел у него в памяти и не давал покоя. — Только имейте в виду, в словесной дуэли не бывает ни убитых, ни раненых. Она также, вопреки всеобщему мнению, не производит на свет истину. А в итоге каждый дуэлянт остается при своем пистолете, от которого исходит лишь легкий дымок.

Никоша поморщился. Он не был любителем аллегорий и словесных кульбитов в духе Ларошфуко, а скорее ценил четкость и лаконичность военного приказа. За многословием виконта великий князь почувствовал вдруг нежелание обсуждать предложенную тему.

— Впрочем, за бокалом анжуйского можно перелистать и другие страницы истории Франции, — нашелся молодой человек. — Не меньше революции меня интересует Варфоломеевская ночь.

— Час от часу не легче! — с вздохом облегчения произнес де Гранси. — У вас на уме сплошная резня!

— Не резня, а история, дорогой виконт, — поправил его великий князь. — Разве я виноват в том, что она зачастую состоит из «сплошной резни»?

«Жаль, что этот юноша, словно изваянный из мрамора Фидием, никогда не станет правителем огромной империи, — думал в тот вечер виконт, простившись наконец с Николаем. — У него государственный ум, он смел, благороден, это неординарная натура. Но… Девятый ребенок в царской семье, третий сын — чудес не бывает… Он навсегда останется великим князем!»

Между тем Илья Романович, сорвавшись с подножки кареты, увозившей Елену в тюрьму, сдвинул маску Прозерпины на макушку и достал носовой платок. «Чертова мерзавка! — гневно шептал он, вытирая оплеванное лицо. — А ведь едва не упекла меня в крепость! Ничего, теперь узнает, почем фунт лиха!»

В это время кто-то похлопал его сзади по плечу. Решив, что это граф Обольянинов, ставший ему чуть ли не братом родным за последние дни, Белозерский, не оборачиваясь, спросил:

— Что, Семен Андреевич, пора, как говорится, и честь знать?

— Пора, — раздался в ответ низкий, хрипловатый голос, вовсе не обольяниновский.

Князь резко обернулся. Перед ним стоял высокий мужчина в черном плаще и в простой полумаске, закрывавшей верхнюю часть лица. В свете масляного фонаря хорошо были видны оспины на его щеках и подбородке. Этого человека Белозерский узнал сразу.

— Барон Гольц? — испуганно прошептал он. — Какими судьбами?

— Кажется, вас можно поздравить? — усмехнулся тот. — С замирающим сердцем я выслушал рассказ вашей племянницы. Вы были на волоске от каталажки, дорогой мой друг, однако все обошлось, чему я несказанно рад…

— Какая, к черту, племянница! — возмутился князь. — Эта особа — авантюристка и воровка! Вы же видели, с кем она явилась в императорский парк.

— Хорошо, хорошо, — согласился Гольц, — пусть будет по-вашему. Мне-то ровным счетом наплевать, в каком родстве вы состоите с этой барышней. Уплатите свой проигрыш, только и всего. Раз вы остались на свободе, нетрудно будет это сделать.

Князь не был готов к такому повороту событий. Здесь, в Павловске, под маской Прозерпины, так же как и в Петербурге, в тщательно охраняемом доме графа Обольянинова, он чувствовал себя в полной безопасности. «И вот, на тебе! Является этот черт, не к ночи будь помянут! Что мне с ним прикажете делать? Выкладывать деньги?»