Я отскочила от нее, тяжело дыша.

— Ты не убил меня, — тоже задыхаясь, проговорила Танцовщица.

— Больше я такой ошибки не повторю!

Какое-то время мы не приближались друг к другу, а только кружили по крыше. Наконец, сошлись и осыпали друг друга градом ударов. Я била наотмашь, попав в цель с полдюжины раз, но Танцовщица била еще сильнее; дважды она угодила мне в висок, и я падала на колени.

На сей раз Танцовщица прижала меня к крыше собственной тяжестью. Она выпустила когти на правой руке, готовясь убить, а левой сорвала с меня маску и накидку.

Ошеломленная, она смотрела на меня.

— Зелёная?!

— Ни дня я не была Изумрудом, — презрительно ответила я. Потом прорвались рыдания, затопившие красную реку гнева.

— Вставай! — сказал кто-то на селю.

Подняв голову, я увидела матушку Вишту. Она привела с собой еще пятерых Клинков, в том числе Яппу.

Пошатываясь, я поднялась.

— Вы как раз вовремя…

Матушка Вишта ударила меня мечом по голове — плашмя, но удар пришелся по синяку, который образовался после удара Танцовщицы. Взвыв от боли, я снова упала на колени.

Угрюмый голос матушки Вишты доносился как будто издалека:

— Калимпурцы взбунтовались. Все вопят о Праве смерти. Хуже того, ты показала наш приют чужестранке! — Матушка Вишта горячо дышала мне в лицо, затем наклонилась совсем близко.

Несмотря на охватившую меня боль, я разглядела ненависть в ее глазах.

— Зелёная, сегодня ты растоптала слишком много стебельков!

Нам связали руки и подвели к краю крыши; нас грубо спустили вниз, передавая из рук в руки. Потом с позором, как преступниц, провезли по взбудораженному городу. Каждый наш шаг был пыткой, каждый взгляд на Танцовщицу грозил смертным приговором.

Нас бросили в тюремную камеру под храмом. Я ни разу не бывала здесь, хотя камера находилась в том же сыром коридоре, что и наши тренировочные залы. Я всегда думала, что неприметная дверца ведет в какой-нибудь чулан.

Я сидела, прислонившись спиной к замшелой стене. Танцовщица устроилась напротив. Нам поставили большой кувшин с водой и металлическое ведерко поменьше — для помоев. Из окошка у дверцы и из трещины внизу мерцал какой-то свет; посреди камеры было очень темно. Мне казалось, что на мне нет живого места. После сегодняшнего дня удивляться не приходилось. Танцовщица тоже морщилась.

Очень долго мы с ней молча разглядывали друг друга. Несмотря на мрак, я заметила, что она щурится и плотно прижимает уши к голове — значит, злится. Я догадывалась, что и на моем лице застыло не самое приятное выражение. Все сомнения, нахлынувшие на меня, когда она произнесла слово «изумруд», вернулись и приводили меня в бешенство.

Я не готова была снова драться с ней, но мне не хотелось и перемирия. Матушка Вишта обвинила меня в том, что я растоптала слишком много стебельков… Возможно, так и есть. Очень жаль! В краю, откуда явилась Танцовщица, я не только потоптала стебли, но и сожгла плантацию.

Кому бы я там ни понадобилась — и зачем бы я ни была им нужна, — ничего хорошего для меня они явно в виду не имели.

Все сломано; все порушено. Я не боялась Права смерти, но в Калимпуре для меня будущего нет. Даже если я буду несколько лет прятаться под покрывалом, как только я открою лицо, все увидят шрамы, вспомнят скандал и мой позор. Языки у селистанцев острые, как зубы у гадюки, а их злопамятность вошла в пословицы.

Ну а несчастная предательница, напротив, имела все основания бояться Права смерти. Совсем недавно я лишила жизни жителя Каменного Берега, который убил калимпурца с целью самозащиты… Пусть я обладаю правом приводить приговор в исполнение, ее я защитить не смогу.

Может оставить свои проклятые изумруды и выдуманные байки об украденных ценностях и бесценности того, что против воли перевезли через море.

Ее убьют!

— Зелёная! — ласково позвала Танцовщица.

Только тогда я поняла, что плачу.

— Оставь меня в покое, — ответила я на селю, хотя из-за слез с трудом могла говорить.

— Мне очень жаль, — ответила она по-петрейски.

Сердце у меня провалилось куда-то вниз. Я сделала несколько вдохов, чтобы успокоиться, и ответила ей на том же языке:

— Что ты здесь делаешь?

— Ищу тебя.

— Ты меня нашла. Тем хуже для тебя, — с горечью ответила я.

— Все совсем не плохо. В первый же час, как я здесь очутилась, я нашла тебя! — Она криво улыбнулась — наверное, болели шея или челюсть. — Как будто мною кто-то управлял!

Может, и управляли; я видела во всем произошедшем волю богини Лилии.

— Не радуйся. Ты совершила преступление, которое карается смертью!

— Но ведь они первые напали на меня!

— Ты не имела права выносить приговор. — Я пожала плечами и скривилась: напомнила о себе старая рана. — Такой у нас обычай.