— В этом мешке есть что-нибудь воспламеняющееся или взрывоопасное? — спросил зевающий парень у мусоросборника.

Я отрицательно покачал головой и на мгновение замер от страха — случалось, они проверяли содержимое мешка, чтобы убедиться, что вы не сунули вместе с кухонными отходами бутыль с аэрозолем или что-то в этом роде.

Но, очевидно, для проверки мусора было еще слишком рано, так что он схватил мешок и швырнул его в контейнер, переполненный вчерашним мусором. Отъезжая, я выгнул шею и увидел, как вилочный погрузчик поднимает контейнер и везет его к огромному грузовику. Не пройдет и нескольких минут, как эти изобличающие меня улики окажутся погребенными под двумя тоннами другого мусора и будут отправлены в место своего последнего упокоения — тот ароматный уголок Нью-Джерси, где Коннектикут ныне хранит все свои отходы.

Я за пятнадцать минут вернулся в Нью-Кройдон, припарковал машину у вокзала и успел на электричку в 7.02, идущую в город. По пути я прятался за «Нью-Йорк таймс». Иногда я выглядывал из-за серых страниц, чтобы убедиться, что никто за мной не подглядывает. Ведь наверняка все написано у меня на лице, скрыть мне ничего не удастся. Кто-нибудь обязательно заметит, позовет кондуктора, пошепчет ему на ухо. После этого кондуктор тревожно посмотрит на меня и поспешит прочь. А когда мы прибудем на Центральный вокзал, меня уже будут ждать полицейские.

Но никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Для них я был просто еще одним костюмом. И впервые за свою сознательную жизнь я испытал благодарность к этой серой шерстяной анонимности.

Эстелл удивилась, увидав меня в офисе в половине девятого.

— Вы меня вчера очень встревожили, мистер Брэдфорд, — сказала она.

— Я выживу.

— Вы все еще неважно выглядите, — сказала она, разглядывая мое пепельное лицо. — Вам не следовало приходить так рано.

— Ты тоже пришла с утра пораньше, — заметил я.

— Мистер Лоуренс назначил собрание партнеров…

Сигнал тревоги.

— На какой час? — спросил я.

— Сегодня во второй половине дня. Вот почему я и пришла так рано. Решила, что лучше приду пораньше, чтобы подготовить все документы, которые вам могут потребоваться…

— Собрание партнеров? Черт побери, Эстелл!

— Вряд ли оно начнется раньше трех. И я успею все для вас подготовить…

— Почему меня не информировали?

— Вы были больны, мистер Брэдфорд.

— Ты вчера звонила мне дважды. Могла бы позвонить еще раз.

Ее явно удивил мой раздраженный тон.

— Секретарша мистера Лоуренса сообщила мне о собрании только в половине шестого. Я не хотела беспокоить…

— Надо было побеспокоить.

— Я подумала…

— Ты неправильно подумала. Собрание партнеров! Ты же знаешь, мне к таким событиям надо готовиться, Эстелл. Ты же знаешь, что мне придется встать и отчитаться за свою жизнь за последние три месяца. И ты также знаешь, что это вовсе не та информация, которую можно на меня вываливать с утра пораньше в долбаный вторник. Теперь окажется, что я буду единственным недоумком, который появится там неподготовленным. Что я им скажу? Простите, ребятки, но моя тупоголовая секретарша забыла…

Я с трудом заставил себя прервать тираду. Поставил локти на стол, опустил голову и сжал ее ладонями.

— Извини, — прошептал я. — Мне очень жаль…

Она выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью.

Я почувствовал сильную, пугающую дрожь. Окно — вон оно, прямо за твоей спиной. Пять коротких шагов, быстрым рывком обеими руками поднять раму вверх и нырнуть в пустоту. Четырнадцать этажей. Десять секунд ужаса. Говорят, смерть практически мгновенна. Ты можешь умереть, даже еще не долетев до земли. Чудный инфаркт в свободном падении, и ты теряешь сознание еще до того, как…

Послышался стук в дверь. Я поднял голову, внезапно осознав, что с того момента, как Эстелл выскочила из комнаты, прошло десять минут. Передо мной стоял Джек Майл и с тревогой смотрел на меня. Он закрыл за собой дверь и приблизился к столу. Я отмахнулся от него:

— Пожалуйста, я все знаю. Я совсем не хотел… Не понимаю, что на меня нашло… Никуда не годится… Я извинюсь. Обещаю. Обещаю.

— Бен, — сказал Джек мягко, кладя мне успокаивающую руку на плечо. — Что происходит?

Я начал рыдать. Громко. Джек снял руку с моего плеча, сел в кресло и стал молча терпеливо ждать, когда я успокоюсь.

— Расскажи мне, — попросил он.

Как же мне хотелось все ему рассказать. Абсолютно все. Чтобы избавиться от этого ужаса. Умолять его дать мне хоть какое-то отпущение грехов. Я знал, что этого он не мог, да и не стал бы делать. Особенно теперь. Через полтора дня. Когда я засунул Гари в морозильник и аккуратно разобрал все его документы. Убийство в состоянии аффекта теперь выглядело тщательно спланированным. И Джек никогда не сохранит мое признание в тайне, в этом можно было не сомневаться. При всей его отеческой мягкости, он строго следовал всем правилам, когда речь шла о правильном и неправильном. И как бы я перед ним распинался, лишение человека жизни нельзя было отнести к «правильным» поступкам.