Шрифт:
Пригнувши голову, Любовь Яковлевна стремительно бежала прочь.
31
И снова — уже подзабытые! — заохали на ледяном ветру, запричитали, затрясли скорбно обнаженными ветвями черные КРИВЫЕ ДЕРЕВЬЯ, и будто оплакивали они кого-то и были посвящены в страшную тайну, вместить которой не могли разлапистыми суровыми сердцами. И было в том грозное предупреждение, и разливалась неизбывная тоска, и леденила душу полная безысходность…
Преследуемая неотвязными образами и их тяжеловатой навязчивой метафоричностью, Любовь Яковлевна два или три дня не подымалась с постели, предоверив себя заботам верной, хотя и не слишком расторопной Дуняши. Тщательный уход, полный покой, усиленное питание, здоровое природное естество мало-помалу все же избавляли молодую женщину от случившегося с нею расстройства — на третий или четвертый день она почувствовала себя много лучше и, отшвырнув одеяло, принялась наверстывать упущенное время.
Расположившись с тонкою папиросой за письменным, карельской березы, рабочим столом, Любовь Яковлевна притянула к себе изрядно располневшую и приятно тяжелую рукопись. Последние страницы написаны были сочно, емко, зримо, и это не могло не радовать.
«И все же, — подумалось молодой писательнице, — не вставить ли задним числом в текст какой-нибудь добавочной яркой детали… скажем, героиня направляется в полицию, и вдруг — знамение… навстречу из-за угла баба с пустыми ведрами! Или — бредут по Фонтанке бурлаки и тянут баржу с гробами! Или — черный снег с неба!..»
— Как ты считаешь? Нужно это? — неоднократно обращалась Любовь Яковлевна ко второму своему «я», однако вразумительного ответа не получила. Другая Стечкина только стонала и отмахивалась чуть полноватой рукой, так и не оправившись после визита к обер-полицмейстеру. Оставив сию даму пребывать в постели с ледяным пузырем на лбу, Любовь Яковлевна поспешно оделась и вышла из дома.
«Здесь — никаких описаний! — строго-настрого наказала себе молодая авторесса. — Просто „оделась, вышла, приехала“. Что надела, каков выдался день, как смотрели мужчины, был ли выкрашен экипаж, рыгал ли извозчик и чем от него несло — все подробности опустить! Иначе второстепенные детали, как уже бывало, просто съедят главу начисто…»
…Иван Сергеевич, выставив в форточку безукоризненно выбритый подбородок, энергически переговаривался с прохожими и бросал стайке голубей обглоданные бараньи ребрышки. Узрев перед собою Любовь Яковлевну, он с треском выставил рамы и, не давая молодой женщине опомниться, под мышки втянул ее в комнаты.
— Оп!.. Не видел вас целую вечность!.. Как же можно! — Снимая с гостьи пальто, шляпу и все более входя во вкус самого процесса, Тургенев уже расстегивал даме лиф и обцеловывал спелые вишенки сосков. — Полагаю, вы устали с дороги… я отнесу вас в спальню…
Стечкина насилу вывернулась.
— Сейчас не время. — Близившийся к завершению роман занимал все помыслы. Заправив бюст, Любовь Яковлевна выдохнула и заперла плоть на крючки. — Иван Сергеевич — у меня кульминация!
Прислушиваясь к слову, знаменитый писатель пожевал чувственными губами.
— Ну что же, — с сожалением он оправил панталоны, — тогда станем разговаривать. Располагайтесь… сегодня у меня к обеду…
— Никаких подробностей! — предупредила Стечкина. — Ограничимся общими словами — «Они сели и плотно отобедали…»
— Итак, рассказывайте! — покусывая зубочистку, сыто проговорил классик. — Как продвигаются «Деревья»? Пришелся ли ко двору Герасим? Получилось ли присобачить к тексту Муму?.. Знаете, мне по душе самый улыбательный тон романа, ваше умение класть характерные штрихи и странный оборот ваших мыслей…
Прихлебнув последовательно из рюмки и чашки, молодая авторесса принялась пересказывать мэтру некоторые еще не известные ему эпизоды. Иван Сергеевич крутил на животе цепочку брегета, временами опускал тяжелые веки, однако слушал внимательно и, как показалось Любови Яковлевне, с неподдельным интересом.
— Определенно, вы прибавили динамики… сцена у обер-полицмейстера вышла очень живою, — вынес вердикт классик, когда Стечкина кончила. — Отрадно также, что обошлось минимумом слез и почти без сантиментов… Чувствительные излияния ведь — словно солодковый корень: сперва пососешь — как будто недурно, а потом очень скверно станет во рту… — Тургенев опустил затылок на подушки и удобно вытянул ноги. — Интересно, что вы намерены придумать дальше?
— Придумывать я ничего не собираюсь, — пожала плечами молодая писательница. — Опишу то, что произойдет… Реальная жизнь куда богаче любой придумки. — Любовь Яковлевна вытащила папиросу и припала к протянутой Иваном Сергеевичем спичке. — «Какой-нибудь морской рак во сто раз фантастичнее всех рассказов Гофмана!» Это, кажется, ваша мысль?
— А то чья же?! — явственно оживился классик. — У меня много мыслей. Вот, например, такая: «Талант настоящий никогда не служит посторонним целям и в самом себе находит удовлетворение». И еще — «Философия — есть туманная пища германских умов». Или вот: «„Подросток“ Достоевского — кислятина, больничная вонь, никому не нужное бормотание и психологическое ковыряние». А как вам нравится — «Люди со слабой грудью — все ужасные похотники»?.. Вы записывайте. Если нужно — я повторю… Была, помнится, у меня преотличная мысль про природу… что-то там… живые объятия… ну да ладно…