— А «Порядочным людям стыдно говорить хорошо по-немецки»? — с лукавинкой осведомилась эрудированная гостья.

— Как же! — расхохотался великий афорист. — Это я в позапрошлом годе барона Штиглица подкузьмил. «Я, — говорит он мне, — ландскнехт!» — А я ему: «Какой вы ландскнехт, вы — шпрехшталмейстер!»

Хозяин и гостья дружно расхохотались.

— Однако, как водится, мы отвлеклись, — умно блеснул глазами Иван Сергеевич. — Вы ждете совета. — Он взял в ладони ручку прекрасной дамы и поцеловал два раза сряду прохладные, чуть коротковатые пальчики. — Никогда не благоговел перед женщинами — и надо же!.. Давайте выкладывайте!

Настраиваясь на иную тональность, Любовь Яковлевна взяла некоторую паузу. В камине ровным пламенем горели одинаковые сосновые полешки. Воздух был подернут табачным дымом. Сквозь него просматривались заслезившиеся глаза Тургенева. На улице с хрустом разгрызали кости чудовищно разъевшиеся голуби. Об оконное стекло, стеная, билась толстокожая зимняя муха. Молодой писательнице пришла на ум забавная мысль о насекомых, оказавшаяся явно не к месту. Стечкина торопливо записала, рассчитывая использовать ее в самом конце романа. А сейчас она станет говорить о главном.

— Давеча, — трудно начала Любовь Яковлевна, — в полицейской Управе я испытала настоящий ужас… этот дикарь Приимков — кто бы мог предположить?! Кожаные ремни, угрозы… Поверите ли, панталоны пришлось отдать Дуняше… и вовсе не из-за резинки…

— С кем не бывает, — шумно вздохнул Тургенев, — да и кто бы удержался?! Помню, в пятьдесят третьем случилось мне ехать во Францию по подложному паспорту… так на границе, пока документы листали… со мною то же самое…

— Тем более, вы должны понять! — Молодая писательница красиво заломила руки, самим жестом подчеркивая весь драматизм положения. — Они склоняются приписать мне убийство того маньяка… Черказьянова…

— Серпом по яйцам?! — не без удовольствия вспомнил Иван Сергеевич.

— Сего не отрицаю. Действительно, тогда я нанесла негодяю некоторую травму. — Любовь Яковлевна изящно высморкалась в платочек и спрятала его в рукав платья. — Но помилуйте — какой из меня убийца?! Да мне и мухи на стекле не раздавить! А тут — человека! Изощренно! Ножом! Из пистолета! Удавкою! Да разве я способна?!.. Ответьте же!..

— Полнейший абсурд, — примурлыкнув, приблизился Иван Сергеевич. — Мужчину вы можете убить только своей красотой. Этим вот носиком… губками… этой восхитительной шейкой…

Живой классик очевидно не желал принимать ее всерьез. Нервы молодой женщины не выдержали. Порывисто сбросив чувственно ласкавшие ее руки, она залпом выпила из рюмки.

— Это неблагородно!.. Вам бы только тешиться!.. А меня, может быть, завтра… в кандалах… по этапу…

Не допуская припадка, Иван Сергеевич пружинисто выпрыгнул из кресла.

— Простите же меня… действительно, как я мог?! Над вами нависла несомненная опасность! Негодяй Черказьянов убит именно так, как неосторожно описали вы в своем дневнике! Дневник — в полиции! С минуты на минуту вас возьмут под стражу!

— Не думаю. — Молодая писательница опустила затылок на подушки и приспустила красиво подведенные веки. — Захоти Приимков меня арестовать — с чего бы ему отпускать жертву из кабинета?.. Нет, здесь что-то не так. Я увствую, что вовлечена в большую и сложную игру. Может быть, даже политическую…

Тургенев поморщился, как от зубной боли, но тут же превозмог себя.

— У меня вопрос… — Многоопытный мастер сюжета дернул за торчавшую из предыдущей главы нить. — Высший чин полиции откровенно не намерен дать ход расследованию похищения! В чем причина?

— Игорь Игоревич! — вспомнила молодая женщина. — Бедный!.. Однако, милый Иван Сергеевич, что это мы все о грустном? Рождество на носу!.. Я вам подарок принесла!

Заглянув под себя, гостья раздраила горловину объемистого гарусного ридикюля.

— Что там? — С радостным нетерпением Тургенев разгрызал бечеву зубами. — Скажите же, не томите!.. Гантели? Подковы? Гвозди?.. Бог мой! Да это же… это же… жирандоли! — прямо-таки запрыгал он. — Какие затейливые! Чудо! Витые! Ступенчатые! С подзаводом!.. Поставлю их на шкаф!.. А то у всех есть, только у меня не было!..

Бросившись целовать и кружить Любовь Яковлевну по комнате, Иван Сергеевич вдруг остановился и задумался.

— А я… что же мне… знаю!

Стремительно повернувшись на каблуках, он унесся в глубь квартиры и тут же возвратился с чем-то громоздким, тщательно упакованным в рогожу.

— Это вам…

— Абажур? — счастливо засмеялась Стечкина, раздергивая веревки. — Шезлонг? Альбом сарпинок саратовской мануфактурной фабрики?..

Острыми ногтями она расцарапала, разорвала огромный тюк. Во все стороны полетели опилки, клочья корпии и куски пакли. Продолжая разбрасывать прокладочный мусор, Любовь Яковлевна наткнулась, наконец, на твердое и, поднатужившись, извлекла на свет разом три картины в дорогих золоченых рамах. Сомнений не было — те самые, из тургеневской спальни. Два архиерея в клобуках и несомненный турок в чалме!